Лаер сорвал с шеи брата медальон Алдора, кинув в исходящего кровавой пеной Настоятеля. Ослепительно полыхнула вспышка, иррациональной дугой изогнулось измученное тело отпускающее душу и пало тряпичной куклой в лужу крови. Серебристое бесформенное облако проронило скрежетчущим, невыносимым для уха простого смертного:
— Преклоняюсь пред тобой, прозываю себя рабом твоим, имя мое Каеилеос!
Плененная душа убийцы его брата покорилась новому обиталищу — медальону. Ну что за ирония судьбы — Настоятель оказался в ловушке символа своей веры.
Однако Хранитель не улыбнулся, он с ненавистью посмотрел в небо. Небесный Отец, Создатель, Властитель и как там тебя еще называют, сегодня ты обрек множество людей на смерть, взяв то что не положено… То на, что ты права не имел. Ты отнял брата. Но Лаер вернет его, заставив твоих слуг захлебнутся в крови и перед смертью ощутить вкус собственной требухи.
Хранитель поманил пальцем Невана, и тот не меняя формы скользнул по руке Лаера оставляя багровый шлейф красиво окаймляющий руку и ведущий к шее, где согревая теплом убиенного Настоятеля остановился Неван.
"Мой господин!.. Мы убьем их всех, слышите?.. Они все поплатятся…"
Голос Невана пропитанный столь же сильной ненавистью и яростью как у Лаера звенел в голове Хранителя. Лаер перехватил медальон, слабо пульсирующий теплом, и брезгливо спихнул развороченное тело Настоятеля в пропасть.
Неван снова слился с Лаером, согревая его оледеневшее сердце памятью сладкого моментами убийства Рейнейса.
Хранитель обернулся. Лаис. Брат.
— Я верну тебя… Слышишь? — тихо шептал Лаер, опускаясь на колени подле него.
Родовая магия зашипела в отчаянии и горе, скользнула к Хранителю. Лаер бережно поднял мертвое тело на руки.
Он только что потерял истинную любовь семьи — которая была готова принимать его как убийцу, и вора, и последнюю мразь. Эту слепую, безоговорочную любовь и веру.
Семья — маленькая вселенная, которая не должна быть на ряду с чем — то привычным и обыденным. Люди связанные такой любовью — сверхлюди. Они на ступеньку любого явления и человека в природе. Потому что их любовь не продается и не покупается, она священна. Никто и никогда не будет любить столь яро, абсолютно, безусловно, как семья. И ставить на одну линию с ней даже любимого человека или что-то еще — святотатство.
Семья бережно отмоет наши руки от чужой крови, спрячет украденное нами, навеки похоронит наши самые грязные и порочные тайны, изопьет чашу нашей боли с легкой улыбкой, коя более уместна при пробе хорошо выдержанного вина, и все с той же улыбкой разобьют на черепки кувшин наполняющий чашу болью.
Семья всегда будет ждать нас, даже оттуда, откуда никто не возвращался; даже тогда когда больше никто не ждет.






