ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244... Эвальд Васильевич Ильенков Спиноза (материалы к книге) Э.В. Ильенков: личность и творчество Москва Наука 1999 Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244 Даже у философов, которые придали своим работам систематическую форму, как, например, у Спинозы, действительное внутреннее строение его системы совершенно отлично от формы, в которой он сознательно ее представил К. Маркс Что касается философии Спинозы, то она очень проста и в целом ее легко понять Г.В.Ф. Гегель Спиноза и философия Не только каждая нация, но и каждая эпоха вырабатывает свой язык, в котором она выражает себя, свой неповторимый облик, свой мир, свой кругозор. И при переводе с языка на язык обязательно что-то утрачивается и что-то приобретается – перевод всегда чем-то отличается от оригинала, несмотря на мучительные усилия переводчика подыскать те единственно точные слова и обороты речи, которые оформили бы в иноязычном сознании совершенно эквивалентные образы и понятия. А иногда перевод и вовсе становится невозможным, даже в пределах одного и того же национального языка. Попробуйте перевести учебник «сопромата» на язык первоклассника – это так же неосуществимо, как и перевод лирики Петрарки или Пушкина на убогий жаргон любителей «прошвырнуться с девочками по Бродвею»... Ибо люди, говорящие на этих разных языках, живут в совершенно разных, непохожих друг на друга, мирах, хотя в пространстве и времени они – соседи, живущие не только под одним и тем же небом, но даже, может быть, и под одной крышей. Да, школьник не поймет Эйнштейна, а «чувак» – Петрарку. В его «языке» попросту нет эквивалентных терминов. Конечно, «термины» он может и выучить – но только как попугай или граммофон. Смысл и значение этих терминов для него останутся неведомыми, так как в том мире, в котором он живет, нет соотв

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Порвав с иудейской верой и перестав посещать синагогу, он не стал

принимать христианства, не пошел ни в католический костел, ни в протестантскую

кирху. Он вышел из церкви вообще.

Это уже было неслыханной дерзостью, было вызовом, было оскорблением

всякой возможной традиционной морали – и иудейской, и христианской, и мусульманской.

А иной в его век просто не было. Поэтому его поступок был воспринят

в Амстердаме как открытый бунт против нравственности вообще, против всякой морали.

Это казалось диким, невероятным, немыслимым, неслыханным, чудовищным! И поползли

по Амстердаму, по Нидерландам, по Европе испуганные слухи о дерзком безумце,

который добровольно, сам себя, да еще по зрелом размышлении, вычеркнул из рядов

рода человеческого! Противопоставил себя всему человечеству и даже самому Богу!

Так, не написав еще ни одной книги, не сказав буквально ни одного

слова против «бога», более того, продолжая говорить о своей искренней и бескорыстной

любви к «богу», – этот скромный, честный и трудолюбивый человек превратился в

глазах всей Европы в кошмарного преступника, в антихриста, хуже того – в «атеиста».

Ведь «атеист» в те времена считался преступником куда более опасным,

нежели убийца, грабитель или насильник, ибо если последние нарушают какие-то

частные законы права и нравственности, то «атеист» совершает преступление всех

преступлений, опрокидывает нравственность и право вообще, и его злодеяние состоит

в принципиальном оправдании всех возможных злодеяний!

Самое трагикомическое заключалось в том, что сам-то Спиноза вовсе

не заявлял себя «атеистом», то есть «безбожником». Совсем наоборот, он совершенно

искренне полагал, что предлагает людям

правильное понимание

«бога». Отвергая

подозрения в «атеизме», он не лгал, не лицемерил и не маскировался, – он говорил,

что отвергает лишь те неверные представления о «боге», которые внушаются людям

попами, теологами и философами всех существующих религий.

И тут, он, казалось бы, не говорит людям ровно ничего неслыханного,

ибо христианские попы тысячи лет твердили о неправильности иудейского представления

о боге, иудейские – говорили совершенно то же самое про христианское понимание

того же «бога», а для мусульман было одинаково ложным и то, и другое. Больше

того – и внутри каждой из этих церквей шла непрестанная грызня по вопросу о том,

как «правильно понимать» одного и того же «бога», – в каждой церкви были свои

догматики и свои, так сказать, «ревизионисты», «еретики».

Иными словами, сама церковь, расколовшаяся на многочисленные партии

и фракции, старательно доказывала своими междоусобицами, что «подлинным», «единственно-правильным»

представлением о «боге» не обладает ни одна из фракций или партий.