ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244... Эвальд Васильевич Ильенков Спиноза (материалы к книге) Э.В. Ильенков: личность и творчество Москва Наука 1999 Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244 Даже у философов, которые придали своим работам систематическую форму, как, например, у Спинозы, действительное внутреннее строение его системы совершенно отлично от формы, в которой он сознательно ее представил К. Маркс Что касается философии Спинозы, то она очень проста и в целом ее легко понять Г.В.Ф. Гегель Спиноза и философия Не только каждая нация, но и каждая эпоха вырабатывает свой язык, в котором она выражает себя, свой неповторимый облик, свой мир, свой кругозор. И при переводе с языка на язык обязательно что-то утрачивается и что-то приобретается – перевод всегда чем-то отличается от оригинала, несмотря на мучительные усилия переводчика подыскать те единственно точные слова и обороты речи, которые оформили бы в иноязычном сознании совершенно эквивалентные образы и понятия. А иногда перевод и вовсе становится невозможным, даже в пределах одного и того же национального языка. Попробуйте перевести учебник «сопромата» на язык первоклассника – это так же неосуществимо, как и перевод лирики Петрарки или Пушкина на убогий жаргон любителей «прошвырнуться с девочками по Бродвею»... Ибо люди, говорящие на этих разных языках, живут в совершенно разных, непохожих друг на друга, мирах, хотя в пространстве и времени они – соседи, живущие не только под одним и тем же небом, но даже, может быть, и под одной крышей. Да, школьник не поймет Эйнштейна, а «чувак» – Петрарку. В его «языке» попросту нет эквивалентных терминов. Конечно, «термины» он может и выучить – но только как попугай или граммофон. Смысл и значение этих терминов для него останутся неведомыми, так как в том мире, в котором он живет, нет соотв

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В будни эти различия никого особенно не волновали – сюда собирались

для дела, а не для схоластических пререканий по вопросу о том, как кому нравится

проводить свой свободный день.

Здесь, в Амстердаме, вовсе не требовалась гениальная проницательность,

чтобы это обстоятельство заметить. Это было повседневной, практически-очевидной

истиной жизни – жизни города, превращавшегося в центр буржуазно-капиталистического

развития отношений между людьми.

Эта жизнь медленно, но верно вываривала и из еврея, и из христианина,

и из мусульманина, попавшего в ее котел,

одно и то же

– гражданина, члена

«гражданского общества», а затем превращала этого «гражданина» либо в имущего

дельца, ростовщика, торговца или предпринимателя, либо – в неимущего разоренного

бедолагу, вынужденного продавать свою «рабочую силу». Эта «поляризация» в Амстердаме

тоже была видна как на ладони, – чтобы ее увидеть, тоже не нужно было обладать

сверхчеловеческой прозорливостью и умом. Более того, она заставляла силой обратить

на себя внимание даже того, кто хотел бы отвести от нее глаза как от неприятного

и неприглядного зрелища.

Заставила эта жизнь обратить на себя внимание и крепко задуматься

над собой и юношу Баруха Спинозу. Умер отец, и Спиноза сделался одним из наследников

его имущества. Наследовать вместе с имуществом и те обязанности, с которыми оно

связано, – т.е. становиться дельцом-торгашом, «евреем будней», или же посвятить

себя всецело Талмуду, Пятикнижию и синагоге, стать пожизненным «субботним евреем»?

Такую дилемму поставила перед ним неумолимая жизнь.

Но ни тем, ни другим Спиноза уже не испытывал большого желания

стать на всю жизнь. Не прельщала уже его и перспектива быть в будни – «евреем

будней», а в субботу – «евреем субботы»: делить себя между биржей и синагогой

он уже не мог. Слишком близко он успел познакомиться как со схоластикой синагоги,

так и с капризами биржи, чтобы бездумно молиться в одном из этих храмов, либо

поочередно в обоих...

И Спиноза выбрал.

Он перестал быть «евреем» вообще, не стал ни раввином-начетчиком,

ни торгашом, порвал сразу как с «теоретическим», так и с «практическим» иудейством.

Но это делали и многие до него. Рвали с верой отцов и уходили в

другую веру. В Европе – крестились, переходили в христианство. На востоке – принимали

мусульманскую обрядность. Это было для евреев той поры не только обычным, но

часто даже единственно-возможным выходом. И если бы Спиноза покинул иудейство

ради другой веры – о нем, наверное, нам так и не пришлось бы вспоминать. Он был

бы просто одним из многих – мало ли людей за тысячи лет меняли одну слепую веру

на другую?

Но Спиноза поступил по-иному – так, как не рисковал поступать открыто

в его век никто.