ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244... Эвальд Васильевич Ильенков Спиноза (материалы к книге) Э.В. Ильенков: личность и творчество Москва Наука 1999 Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244 Даже у философов, которые придали своим работам систематическую форму, как, например, у Спинозы, действительное внутреннее строение его системы совершенно отлично от формы, в которой он сознательно ее представил К. Маркс Что касается философии Спинозы, то она очень проста и в целом ее легко понять Г.В.Ф. Гегель Спиноза и философия Не только каждая нация, но и каждая эпоха вырабатывает свой язык, в котором она выражает себя, свой неповторимый облик, свой мир, свой кругозор. И при переводе с языка на язык обязательно что-то утрачивается и что-то приобретается – перевод всегда чем-то отличается от оригинала, несмотря на мучительные усилия переводчика подыскать те единственно точные слова и обороты речи, которые оформили бы в иноязычном сознании совершенно эквивалентные образы и понятия. А иногда перевод и вовсе становится невозможным, даже в пределах одного и того же национального языка. Попробуйте перевести учебник «сопромата» на язык первоклассника – это так же неосуществимо, как и перевод лирики Петрарки или Пушкина на убогий жаргон любителей «прошвырнуться с девочками по Бродвею»... Ибо люди, говорящие на этих разных языках, живут в совершенно разных, непохожих друг на друга, мирах, хотя в пространстве и времени они – соседи, живущие не только под одним и тем же небом, но даже, может быть, и под одной крышей. Да, школьник не поймет Эйнштейна, а «чувак» – Петрарку. В его «языке» попросту нет эквивалентных терминов. Конечно, «термины» он может и выучить – но только как попугай или граммофон. Смысл и значение этих терминов для него останутся неведомыми, так как в том мире, в котором он живет, нет соотв

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Некоторые вещи, казавшиеся снизу, с улицы, совершенно ясными и

прозрачными, такими же привычными с детства, как слово «мама», вдруг начинали

выглядеть, как только на них взглядывали с высоты учения Декарта, неожиданно-запутанными,

неожиданно-непонятными, неожиданно-пугающими.

Совсем не такими, какими их привыкли видеть снизу, с улицы. И тогда

человек, отважившийся подняться на головокружительную высоту, вдруг испытывал

полную растерянность и страх и старался поскорее сбежать вниз, смешаться опять

с уличной толпой, где все так привычно, все так понятно... И, оказавшись внизу,

в толчее повседневной «понятности», он опять шел во храм божий, чтобы возблагодарить

Иегову или Аллаха за те чудеса, которые открылись перед ним с высоты.

– Безмерно могущество господнее! Чудны дела твои, господи! – испуганно

или восторженно шептали зрители, удостоившиеся посещения обзорной вышки картезианского

учения, а затем, спустившись вниз, рассказывали толпе об увиденных ими оттуда

чудесах.

И даже самый лучший и квалифицированный гид в этой экскурсии –

сам великий Рене Декарт – смиренно признавался, что он абсолютно не в силах понять

того зрелища, которое он первым же и увидел, – тех вещей, которые открыл взору

всех людей его остро-наблюдательный ум, и публично объявил городу и миру, что

понять и объяснить эти таинственные чудеса способен только сам Бог – только тот

всемогущий Абсолютный Дух, который сам же эти вещи создал, а потому и знает,

как они устроены...

С вершины Картезианского учения было ясно видно, что внизу – на

улицах и площадях нашего привычного мира – полным-полно самых настоящих чудес,

далеко превосходящих по своей загадочности чудо воскрешения из мертвых или старинный

фокус с превращением воды – в вино, а вина – в кровь, хлеба – в плоть «сына человеческого»,

а плоти сынов человеческих – в излюбленную пищу ненасытного и жестокого и в то

же время – любвеобильнейшего и всемилостивейшего христианского Бога.

Эти и им подобные чудеса в разоблачающем свете ума Декарта выглядели

уже как жалкие и нехитрые проделки провинциальных фокусников, как простые сказки,

внушенные доверчивым людям гипнотизерами в поповских рясах, просто как сны воображения,

навеянные людям под мелодичные звучания церковных органов и фисгармоний...

Но зато глаза Декарта увидели вокруг массу действительных чудес,

ибо чудесами вдруг оказались те самые самоочевиднейшие факты, с коими имеет с

утра до вечера дело каждый земной человек. Это были не сказки, напечатанные в

знаменитом собрании нравоучительных притч – в Библии, а самые что ни на есть

настоящие чудеса повседневности – чудеса, с которыми каждый обыватель свыкся

настолько, что перестал даже замечать их загадочность, их полную немыслимость,

даже невероятность.