ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244... Эвальд Васильевич Ильенков Спиноза (материалы к книге) Э.В. Ильенков: личность и творчество Москва Наука 1999 Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244 Даже у философов, которые придали своим работам систематическую форму, как, например, у Спинозы, действительное внутреннее строение его системы совершенно отлично от формы, в которой он сознательно ее представил К. Маркс Что касается философии Спинозы, то она очень проста и в целом ее легко понять Г.В.Ф. Гегель Спиноза и философия Не только каждая нация, но и каждая эпоха вырабатывает свой язык, в котором она выражает себя, свой неповторимый облик, свой мир, свой кругозор. И при переводе с языка на язык обязательно что-то утрачивается и что-то приобретается – перевод всегда чем-то отличается от оригинала, несмотря на мучительные усилия переводчика подыскать те единственно точные слова и обороты речи, которые оформили бы в иноязычном сознании совершенно эквивалентные образы и понятия. А иногда перевод и вовсе становится невозможным, даже в пределах одного и того же национального языка. Попробуйте перевести учебник «сопромата» на язык первоклассника – это так же неосуществимо, как и перевод лирики Петрарки или Пушкина на убогий жаргон любителей «прошвырнуться с девочками по Бродвею»... Ибо люди, говорящие на этих разных языках, живут в совершенно разных, непохожих друг на друга, мирах, хотя в пространстве и времени они – соседи, живущие не только под одним и тем же небом, но даже, может быть, и под одной крышей. Да, школьник не поймет Эйнштейна, а «чувак» – Петрарку. В его «языке» попросту нет эквивалентных терминов. Конечно, «термины» он может и выучить – но только как попугай или граммофон. Смысл и значение этих терминов для него останутся неведомыми, так как в том мире, в котором он живет, нет соотв

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Разве не

так? Ведь если какой-то артиллерист точно вычисляет положение своих пушек, чтобы

вдребезги разбить цветущий город только за то, что его жители несколько по-иному

представляют себе Бога, чем этот артиллерист или король, приказавший ему расстреливать

«еретиков», то не значит ли это, что он поступает, может быть, и неправильно,

хотя все его вычисления безупречны?

В самом деле, разве может моя аналитическая геометрия поручиться

за то, что и в самом деле необходимо наводить пушки на город только по той причине,

что местные жители имеют в своем воображении несколько иной образ Бога, чем мой

король? Значит, точно рассчитанная траектория полета ядер и полет настоящих ядер,

согласный с нею, повинуются капризному воображению, проектируются и осуществляются

в согласии с капризом этого воображения, а вовсе, может быть, не в согласии с

подлинной волей подлинного Бога? Разве не так?

Посему я и предпочитаю думать – всё то, что я кругом себя вижу,

всё то, что считается «достоверным», и все те действия, которые я сам совершаю

в качестве офицера на войне, и всё остальное – все это происходит по воле Воображения,

суть фантомы Воображения (моего или же чужого), суть результаты

ошибочных

действий моего «ума», моей «души», а вовсе не абсолютно верные истины. Каков

Бог «на самом деле», этого я не знаю точно, точно так же, как не знаю и другого

– а надо ли палить из пушек по людям, которые представляют себе этого Бога несколько

иначе, чем Я?

Я этого не знаю наверняка и думаю, что этого не знает никто. А

поскольку жить все-таки нужно и действовать нужно – служба обязывает, – я и поставил

себе за правило: во всех сомнительных случаях думать так, как то предписывают

мне обычаи и нравы моей родной страны. Это и есть мое первое правило:

«Первое – это подчиняться законам и обычаям моей страны, блюдя

религию, в которой по милости Бога я воспитан с детства, и во всем остальном

руководствоваться мнениями, наиболее умеренными и далекими от крайностей, общепринятыми

среди самых рассудительных людей, с коими мне придется жить. Ибо, не ставя ни

во что все мои собственные суждения, как подлежащие проверке, я был уверен, что

самое лучшее для меня – следовать мнениям людей, наиболее рассудительных, и хотя

бы среди персов или китайцев имелись, быть может, люди столь же рассудительные,

как и среди нас, мне казалось наиболее полезным следовать правилам тех, с которыми

мне придется жить...»

На этом стою я, Декарт. И это мое правило не изменилось после того,

как я, подвергнув проверке все, что я знаю и могу знать, понял: я могу узнать

все, все могу научиться делать, кроме одного, – кроме моего собственного Я, кроме

моей собственной «души», которая умеет «мыслить» обо всем остальном, включая

сюда и самое себя.