— Вы полагаете, мои ребята предприняли нападение на вашу дачу полтора часа назад? Не так ли, генерал? Именно поэтому вы заранее послали туда своих наемников? Вы хотите прослыть мастером дезинформации. Я тоже этого хочу. И очень неплохо провожу подобные операции.
Марченко вспомнил, с каким достоинством вел себя Поляков, когда его увольняли из КГБ, и позавидовал его самообладанию.
Раджабов продолжал давить.
— У вас был лазутчик в моей системе, верно говорю, товарищ Марченко? Сукрат. Кухонный рабочий с разорванной губой. Я знал, что он принадлежит к вашей хивинской банде, и подстроил так, чтобы он подслушал то, что я хотел довести до вашего сведения. Сукрат выполнил задачу и получил сполна. Произошел несчастный случай с оружием. Вы же понимаете, как случаются такие вещи.
Марченко представил себе, что происходит на даче. Барсук в полном расстройстве и недоумении. Таня, раскачивающаяся в своем любимом кресле. И пятьдесят готовых к схватке головорезов, рвущихся в бой, но не имеющих перед собой врага.
Раджабов вытер рот платком, глотнул чаю из китайской прозрачной чашки и вытащил из кармана пиджака тюбетейку.
— А нападение на ваши грузовики и ваших рэкетиров. Тюбетейки и мертвая овца на вашей даче… После всего этого вы не могли рискнуть и не поверить мне, ведь не могли, товарищ?
Самодовольный Раджабов был абсолютно уверен, что здесь, на борту «Максима Горького», у «Братства» нет никакой возможности организовать ответную операцию. Марченко уставился на свои руки, побелевшие от напряжения и влажные от пота. Он чувствовал, что это конец.
Поляков ускорил шаги и пошарил в коляске мотоцикла. Обнаружил шесть гранат, «Калашников» и десяток магазинов. Засунул гранаты в карманы военной куртки, а четыре магазина в карманы брюк.
Он осторожно подобрался поближе к низко сидящему борту «Максима Горького». Время было дорого. В любой момент узбеки из нижнего салона могли перейти к действиям, а Раджабов — спровоцировать какое-нибудь столкновение. Полковник был один, без поддержки на корабле или вне его. И Поляков не имел ни возможности, ни времени позвонить в морг и попросить помощи. Никаких планов, никакой информации — вообще ничего, кроме собственной интуиции, за которую его так ценили на Лубянке. Но полковник знал, что должен действовать. И действовать быстро.
Он пытался сообразить, кто мог оставаться на борту «Максима Горького». Марченко, Раджабов, Зорин и еще три узбека в салоне. Всего пятеро, но могло быть и больше.
В критические моменты Поляков испытывал прилив сил, но необходимость принять решение приводила его в уныние, а сама мысль о поражении вызывала ужас.
«Дышите глубже, товарищ. Дышите глубже».






