ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С 1452 года, с издания 42-строчной библии Гуттенберга, текст и книга составляли единое целое. Опубликовать текст означало напечатать книгу, чтение текста подразумевало чтение книги, а приобрести те... Читалка Поль Фурнель Этот текст написан по принципу секстины — поэтической формы, придуманной в XII веке трубадуром Арнаутом Даниэлем. В ней соблюдается определенное количество строф и чередование рифмованных слов в конце каждой строфы. В конце каждой главы согласно классическому спиральному принципу секстины повторяются одни и те же слова: в данном случае «читать», «крем», «издатель», «ошибка», «я» и «вечер». Строфы секстины имеют заданный объем. В каждой из них количество знаков постепенно уменьшается (тающий снежный ком): в первой строфе 7500 знаков с пробелами, во второй — 6500; и так далее до шестой, в которой 2500 знаков с пробелами. Общее количество знаков — 180 000, включая пробелы. Здание погружено в бумажный кокон тишины. Подобно снегу, книги поглощают звуки. У моего ремесла — свой собственный удушливый запах. В тишине я чувствую его особенно остро. Возвращение к шуму внешнего мира дается мне с трудом. Стучат в дверь? Кто бы это мог быть? Я не узнаю этот стук — легкий, чуть слышный, робкий. Стук тоненькой руки. — Войдите. Она вошла. Я ее раньше не видел. На мгновение меня охватила тоска по тем временам, когда издательство было таким маленьким, что по стуку каблуков в коридоре я узнавал каждую сотрудницу. У девушки приятное лицо. Судя по ее удивленному взгляду, мое собственное выглядит слегка помятым. Должно быть, на щеке отпечатались полосы от пиджачного рукава. — Я вам не помешала? — Как-нибудь переживу, мадемуазель. Вы кто? — Я? Я тут на практике. — В каком отделе? — Понятия не имею. Знаете, на практикантов чего только не наваливают. Приходится везде поспевать. — И вы хотите прибавки? — Да нет, я вообще работаю без зарплаты. Мне показалось, что она слегка рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Для пущей важности облачился в пожелтевший от старости костюм в виндзорскую клетку, который был ему явно мал, и повязал зеленый галстук — нацепить подобное безобразие мог только тот, кто никогда не носил галстуков.

— Ну что, прилично я выгляжу? Давай звони Пиво, скажи ему, что со мной все в порядке, я больше не устраиваю скандалов и сплю с бабами.

— Ты и в самом деле выглядишь шикарно, но не думаю, что мужской костюм, даже с галстуком, тебе поможет. Особенно если ты собираешься говорить о книге, в которой рассуждаешь — замечу, талантливо рассуждаешь — исключительно о гомосексуализме.

— Слушай, ну давай, пригласи его пообедать с нами. Вот увидишь, я буду вести себя безупречно. Вдвоем мы его убедим. Если я попаду к нему в «Апостроф», вся моя жизнь изменится. Я произведу фурор, мы оба разбогатеем! Поверь, мне есть что сказать телезрителям.

— Напиши книгу.

— Так никто давно ничего не читает! Читателей больше нет!

Все годы, что выходила программа «Апостроф», меня донимали одним и тем же сакраментальным вопросом: «Когда я попаду к Пиво?» Мелькнуть в телепередаче значило для автора получить сертификат качества. Отныне в глазах всего мира, включая киоскера, у которого он покупал газеты, он становился настоящим писателем. Для него начиналась долгая неделя славы и признательности. Писатель! Наконец-то! Так думали люди, не выпускавшие из рук пера ни днем, ни ночью.

Однажды ко мне в кабинет забрела только что вышедшая на пенсию учительница, подозреваю, учительница словесности. Безупречная прическа, изящная одежда, украшения… Она протянула мне стопку бумажных листов.

— Это моя рукопись. Она наверняка нуждается в редактуре. Пожалуйста, не сердитесь на меня за ошибки — я писала очень быстро. Начала, как только вышла на пенсию, чтобы успеть попасть к Пиво, пока не превратилась в старуху.

— Вы хотите сказать, что написали книгу только ради того, чтобы попасть к Пиво?

— А разве не все так делают?

Адель, которая всегда была влюблена в Пиво (и до сих пор его не разлюбила), рассказывала, как однажды ей удалось уговорить его пригласить в программу одного из ее ведущих авторов. Означенный автор, большой писатель и профессор (сейчас таких уже не делают), умел не только талантливо писать, но и блестяще говорить. Студенты его обожали, коллеги и издатели перед ним преклонялись, включая, как я мог убедиться, и руководительницу отдела пиара. Когда в наших кругах прошел слух, что он будет выступать в программе «Апостроф», никто не сомневался, что повторится история с Анри Венсено, который за четверть часа обворожил всю Францию и буквально взорвал рынок так называемой почвенной литературы. Сам Пиво радовался, что залучил к себе на передачу столь импозантного писателя.