ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С 1452 года, с издания 42-строчной библии Гуттенберга, текст и книга составляли единое целое. Опубликовать текст означало напечатать книгу, чтение текста подразумевало чтение книги, а приобрести те... Читалка Поль Фурнель Этот текст написан по принципу секстины — поэтической формы, придуманной в XII веке трубадуром Арнаутом Даниэлем. В ней соблюдается определенное количество строф и чередование рифмованных слов в конце каждой строфы. В конце каждой главы согласно классическому спиральному принципу секстины повторяются одни и те же слова: в данном случае «читать», «крем», «издатель», «ошибка», «я» и «вечер». Строфы секстины имеют заданный объем. В каждой из них количество знаков постепенно уменьшается (тающий снежный ком): в первой строфе 7500 знаков с пробелами, во второй — 6500; и так далее до шестой, в которой 2500 знаков с пробелами. Общее количество знаков — 180 000, включая пробелы. Здание погружено в бумажный кокон тишины. Подобно снегу, книги поглощают звуки. У моего ремесла — свой собственный удушливый запах. В тишине я чувствую его особенно остро. Возвращение к шуму внешнего мира дается мне с трудом. Стучат в дверь? Кто бы это мог быть? Я не узнаю этот стук — легкий, чуть слышный, робкий. Стук тоненькой руки. — Войдите. Она вошла. Я ее раньше не видел. На мгновение меня охватила тоска по тем временам, когда издательство было таким маленьким, что по стуку каблуков в коридоре я узнавал каждую сотрудницу. У девушки приятное лицо. Судя по ее удивленному взгляду, мое собственное выглядит слегка помятым. Должно быть, на щеке отпечатались полосы от пиджачного рукава. — Я вам не помешала? — Как-нибудь переживу, мадемуазель. Вы кто? — Я? Я тут на практике. — В каком отделе? — Понятия не имею. Знаете, на практикантов чего только не наваливают. Приходится везде поспевать. — И вы хотите прибавки? — Да нет, я вообще работаю без зарплаты. Мне показалось, что она слегка рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В конце концов остается твердое ядро из писателей, которых все считают великими, но никто не любит.

— Пруст?

— Пруст, Бальзак, Расин, Мольер, Золя… В школе тебя беспрестанно пичкали ими, нарезав тонкими ломтиками. Что, разумеется, не отменяет их гениальности. Это было бы слишком просто.

— Но все-таки что нужно делать, чтобы уменьшить риск ошибки?

— Читать, конечно. Постоянно, все без разбору. И еще надо любить книги. Если ты по-настоящему влюблена в текст, который собираешься печатать, это значит, что он уже сделал первый шаг на пути к вечности.

Она машинально натягивает юбку на колени и отпивает глоток красного вина. У нее своя особая манера слушать. Мне нравится в ней смесь напускной наивности и показной самоуверенности. Если только ни в том ни в другом вовсе нет притворства…

— Иногда ужасно трудно понять, нравится ли тебе то, что ты читаешь.

— В таких случаях стоит сделать над собой усилие. Заодно это помогает решить другую стоящую перед тобой проблему: как сказать автору «да» или «нет»? Ты уже убедилась на собственном опыте, что сообщать хорошие новости легко и просто. Гораздо труднее научиться говорить «нет». Но без строгого отбора в издательском деле нельзя. На одно «да» нам приходится говорить три тысячи «нет». Все, хватит с тебя ответов! Как тебе этот кот-дю-рон?

— Я не разбираюсь в винах. На вкус приятное. И очень красное. Ударяет в голову. У меня сейчас потрясающее чувство, что происходит что-то важное. Все как-то меняется… Я рада.

— Все, беги. Я страшно хочу есть, и мне пора. Адель ждет.

— А я сегодня ужинаю с Мод, с

моей

писательницей.

— О, так вы уже подружки?

— Не знаю.

— Она симпатичная?

— Не знаю.

Она быстро исчезает, напоследок обернувшись и с порога помахав мне рукой. Я допиваю свой бокал за ее здоровье. Затем перевожу взгляд на папку для официальных документов, которая лежит на столе уже полдня, и меня вдруг охватывает ничем не объяснимое предчувствие, что в ней — приказ о моем увольнении. Я медленно протягиваю руку, задерживаю дыхание — как будто это может что-то изменить — и осторожно, как игрок в покер, открывающий карты, приподымаю картонный уголок и настороженно вглядываюсь внутрь, пытаясь догадаться… В папке — письма с отказами, которые Сабина принесла мне на подпись. «Спасибо, что обратились к нам…», «Ваша рукопись интересна, но…», «Будем рады ознакомиться с вашими текстами в будущем…» Я старательно расписываюсь под собственной фамилией. Испытываю ли я облегчение?

— Адель, я проголодался.

— Передача вот-вот закончится. Ты ее слушаешь?

— Вполуха. Как там твой Бушю?

— Восхитителен. Как всегда. Во времена Пиво он имел бы бешеный успех.

— Будь добра, избавь меня от упоминания своих бывших возлюбленных.

— Боюсь, не смогу. Что бы ты хотел на ужин? Дома шаром покати.