ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С 1452 года, с издания 42-строчной библии Гуттенберга, текст и книга составляли единое целое. Опубликовать текст означало напечатать книгу, чтение текста подразумевало чтение книги, а приобрести те... Читалка Поль Фурнель Этот текст написан по принципу секстины — поэтической формы, придуманной в XII веке трубадуром Арнаутом Даниэлем. В ней соблюдается определенное количество строф и чередование рифмованных слов в конце каждой строфы. В конце каждой главы согласно классическому спиральному принципу секстины повторяются одни и те же слова: в данном случае «читать», «крем», «издатель», «ошибка», «я» и «вечер». Строфы секстины имеют заданный объем. В каждой из них количество знаков постепенно уменьшается (тающий снежный ком): в первой строфе 7500 знаков с пробелами, во второй — 6500; и так далее до шестой, в которой 2500 знаков с пробелами. Общее количество знаков — 180 000, включая пробелы. Здание погружено в бумажный кокон тишины. Подобно снегу, книги поглощают звуки. У моего ремесла — свой собственный удушливый запах. В тишине я чувствую его особенно остро. Возвращение к шуму внешнего мира дается мне с трудом. Стучат в дверь? Кто бы это мог быть? Я не узнаю этот стук — легкий, чуть слышный, робкий. Стук тоненькой руки. — Войдите. Она вошла. Я ее раньше не видел. На мгновение меня охватила тоска по тем временам, когда издательство было таким маленьким, что по стуку каблуков в коридоре я узнавал каждую сотрудницу. У девушки приятное лицо. Судя по ее удивленному взгляду, мое собственное выглядит слегка помятым. Должно быть, на щеке отпечатались полосы от пиджачного рукава. — Я вам не помешала? — Как-нибудь переживу, мадемуазель. Вы кто? — Я? Я тут на практике. — В каком отделе? — Понятия не имею. Знаете, на практикантов чего только не наваливают. Приходится везде поспевать. — И вы хотите прибавки? — Да нет, я вообще работаю без зарплаты. Мне показалось, что она слегка рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Крупный заголовок с первой полосы газеты, лежащей на стойке, сообщает о наводнениях и изменении климата. Тут же фотография двух победителей турнира по игре в петанк. Надо бы и мне как-нибудь собраться и покатать шары. Хорошее занятие: вселяет веру в себя, поскольку всегда можно начать новую партию, и будит азарт, поскольку результат непредсказуем. Шляпа у меня уже есть, не хватает только адреса клуба.

Мясник предупреждает, что оставил вырезку лично для меня. Он с гораздо большей охотой всучил бы мне антрекот, нашпигованный эмментальским сыром и присыпанный чудо-травами, — его куски, уложенные на льду плотно, как солдаты в строю, воинственно топорщатся петрушечными усами. Заворачивая мясо, продавец сообщает мне последние деревенские новости: его рассказ, даже повторенный дважды, занимает не больше пяти минут.

По дороге домой я покупаю пакет топинамбуров и свежий багет.

— Уже? — удивляется Адель. — Ты вроде собирался обойти всю округу.

— Я ее обошел.

— Только не рассчитывай, что тебе удастся заставить меня приготовить обед к половине двенадцатого.

Больше она со мной не разговаривает, разве что ворчит время от времени: «Ну что ты все путаешься под ногами?» Я уже почистил и сложил в дуршлаг топинамбуры — хоть сейчас на сковородку. Адель сидит на диване с книгой, на плечах у нее пуховая шаль. Сегодня утром она, пожалуй, выглядит лучше, чем в последние дни.

Я пару раз обхожу вокруг журнального столика, сцепив руки за спиной, заглядываю на кухню, выпиваю стакан воды, открываю бутылку вина и внезапно останавливаюсь перед книжным шкафом. «Может, почитать?» Нет, я не собираюсь работать. Я хочу просто почитать, вернуться, так сказать, к высоким литературным образцам. С этими сырыми рукописями волей-неволей утратишь всякие ориентиры. Шансы наткнуться на шедевр стремятся к нулю; шансов напасть на добротный текст несколько больше, это верно, но… Чтобы быть уверенным, что текст действительно заслуживает всяческих похвал, его надо сравнивать с творениями признанных мастеров, а не с другими хорошими рукописями. Таким образом, я не нарушу данного себе обещания не читать, дав некоторый отдых глазам и одновременно освежив восприятие. Блестящая идея, радуюсь я. Скольжу взглядом по корешкам — что же выбрать? И спиной чувствую насмешливый взгляд Адель. Уверен, она опустила открытую книгу на колени и смотрит на меня, улыбаясь краешком рта.

Я снимаю с полки «Роковой миг» Кено и «Милого друга» Мопассана. Два противоположных конца спектра. Первый — неподражаем, второму кто только не подражал. Два нормандца. Один весь погружен в себя, второй открыт любому воздействию. Метафизика и вещный мир. Сомнение и уверенность. Общая для обоих тревога. Два текста, которые я могу страницами цитировать наизусть.