Невидимые, его виски были выбелены сединой, густо прошившей коротко остриженные волосы. На лбу пролегли неизменные спутники жизни — морщины, красивые, мудрые, но мне еще больше нравились те, что у глаз лучились весельем, лаской, теплом. Его руки оставались все так же сильны, и плечи, защищавшие меня от мира, широки, а возраст… возраст не имел значения — мы прошли сквозь эти годы вместе.
Он прикоснулся губами к моему уху и шепнул едва слышно:
— Я люблю тебя.
Потянувшись к нему с ответным поцелуем, я заверила его, наверное, в миллионный раз за время, прожитое с ним, что люблю его тоже, конечно же, тоже люблю!..
А утром я нашла его со спокойной улыбкой на лице и моим локоном, обвивавшим пальцы, заснувшего навечно… И долго, долго омывала его тело слезами.
Причина — банальный инфаркт, как выяснилось позже.
Но теперь, высыпая все, что от него осталось — невесомый пепел, в залив, где мы любили друг друга, я не плакала — улыбалась, благодарная судьбе, что он в моей жизни был.
И это была счастливая и… долгая жизнь!
Я почти засмеялась, чувствуя его рядом на полшага сзади за правым плечом, усмехающегося и удивленно покачивающего головой вместе со мной.
Могли ли мы подумать, что она будет такой долгой?
Да никогда!
Я так и не сумела заставить себя показать Кайлу записку, суеверно боясь разрушить волшебство освобождения. Она лежала, спрятанная, в глубине ящика с бельем, затаившись, как спящая бомба. Я тихо, не дыша, открывала шкаф, брала нужное и с облегчением выходила из комнаты.
И, наверное, это было к лучшему.
В страхе потерять наши крошки времени, мы проживали каждый день, как будто он последний, наслаждаясь друг другом и всем, что мог предложить нам мир. И даже когда из дней выросли месяцы, а потом и годы, мы не утонули в рутине, не забыли, что конец неизбежен и внезапен.
Редкие гости, посещавшие наш уединенный дом, поражались, видя наши соединенные руки и беспрестанно соприкасавшиеся взгляды.
— Сколько вы вместе?
— Год.
…
— Десять лет.
…
— Уже скоро тридцать.
…
Недоверие в их глазах нас смешило — это была лишь внешняя сторона близости. А ведь существовала и другая — мы не пропускали и дня…
Поставив заслон из нежности, ласки, доверия, мы не дали войти в нашу драгоценную жизнь тому, что ее разрушает. Ссоры, обиды и мелочность — все осталось за дверью! Шпион, пожелавший вывести нас на чистую воду, не нашел бы, чем поживиться: никогда в нашем доме не звучал повышенный голос.
— Так не бывает! — говорили все. И ошибались.
Это была счастливая жизнь.
Когда Кайл решил бросить занятие предков, я долго не знала, как относиться к такой перемене. С одной стороны, мне хотелось прыгать от радости, что он перестанет дергать тигра за усы, а с другой — совесть напомнила, что он опять переворачивал свою жизнь из-за меня.






