Почему там не было гнева? Она должна быть так зла на меня, я убил всех ее сестер, сжег ее на костре, подверг пытке. Почему, почему она смотрит на меня с такой смиренной любовью, с какой матери прощают своих сыновей? Что бы они ни сделали, материнская любовь никогда не уменьшится.
– Разве мне можно помочь? – почти выкрикнул я и снова потянулся за петлей.
Она перехватила мою руку своими длинными изящными пальцами и притянула к себе.
«Отпусти веревку, тебе необязательно умирать. Ты должен жить».
Из моих глаз полились слезы, кулаки разжались. Я сдался. Впервые в своей жизни я уступил. И кому – ведьме! Надия обхватила меня эфемерными руками и прижала к себе, как ребенка. Она не шептала надо мной молитвы, как это делал Рафаэль, не говорила мне, что я болен. Я плакал, и она плакала вместе со мной. Ее призрачные слезы гулким эхом отдавались у меня внутри, падая на каменные плиты.
«Ты жив. Ты жив. Ты жив».
Я уснул крепким сном и больше никогда не горел на костре.
Церковь предстала передо мной в новом свете, теперь я многое начал понимать, замечать вещи, которые все это время были перед моим носом.
Весна подходила к концу. Леса шелестели и манили меня сильнее, чем когда-либо. Хотелось сбежать из этого лживого дворца, найти дорогу из царства тьмы. Но ни одно желание не могло заставить меня покинуть церковь и Круг. Даже несмотря на открывшуюся правду, я оставался трусом.
Мое расписание не менялось. Встать, умыться, помолиться, целый день слушать людей, проводить отпевания, заниматься работой священника. Возненавидев Рафаэля и каждого святого отца в собственной церкви, я не мог отречься от нее. В отличие от Чейза, я любил Бога. Я верил Ему, просто не всегда получалось.
Ведьмы. Я скучал по убийству. Уже много недель я не проливал крови, и это тревожило меня. Каждое мгновение, каждый день мне казалось, что сейчас из-за угла выскочит Рафаэль и поведет меня на костер. Уходя ночью на охоту, я резал свиней и обмакивал свой меч в их крови, чтобы не возникало подозрений. Но от отца тяжело что-либо скрыть. Он проницателен, слишком умен, чтобы повестись на такой глупый и дерзкий поступок.
Однажды он вызвал меня в свою комнату. Чувствуя, как подкашиваются от страха ноги, я в очередной раз мысленно воззвал к Надии. Рядом с ней было бы не так страшно, она бы поняла меня, успокоила. Но Надия хранила молчание и не желала появляться. Больше всего меня страшили слова Рафаэля. Я боялся того, что его речи могут снова заманить меня к себе, разуверить в своем здравомыслии. Костры страшили меня меньше повторного погружения в ложь инквизиции.
Массивная дверь открылась передо мной, и я зашел в помещение. Оно было не похожим ни на мою комнату, ни на комнату Чейза.






