Передо мной на скамейку присел старик, тот самый, что играл на дудочке. Я не сразу узнал его. На лице у старика была грязь, волосы поседели и отросли до плеч, наполовину выдранные клочьями. Только серые глаза, точно такие же, как и мои, выглядели знакомо.
– Здравствуй, Адам.
– Отец.
Он положил руки на стол, потирая их. Было заметно, что он ужасно нервничал, но было еще что-то в его взгляде. Разочарование, может быть.
– Ты стал священником, – произнес он едва слышно в окружавшем нас гомоне чужих голосов.
Люди смеялись, играли на разных инструментах, пили, веселились. Я гордо посмотрел на отца.
– А ты сомневался?
Старик покачал головой. В его взгляде читалась безмерная усталость, и это раздражало. Мы не виделись больше шести лет, но он, казалось, и не заметил этого.
– Она была невиновна. Твоя мама. Она не была ведьмой, даже лекарем. Но Рафаэль все равно сжег ее.
Я молчал. Что мне нужно было сказать ему? Что мне жаль? Что я виноват? Что я исправлюсь и больше никогда так не поступлю? Ничего из этого я не чувствовал и не желал чувствовать.
– Но для тебя это не важно, я вижу. – В его единственном глазу блеснула злость. – Ты доверился этому дьяволу, стал его щенком, раболепствуешь ему.
Я все так же молчал. Старику нужно было выговориться, а священники для того и нужны.
– Скажи, Адам, почему? Почему ты все еще не видишь правды? Не откроешь для себя истину? Она ведь перед твоим носом…
– Я прекрасно знаю! – гневно воскликнул я. Самолюбию иногда тяжело сопротивляться. – Мне известно, что происходит.
Удивление отразилось на лице старика.
– Но тогда как? Почему ты все еще остаешься в церкви?
– Мне больше некуда идти. Церковь – мой единственный дом. – Я пожал плечами. – Там я под защитой Бога.
– Глупец! – Он нахмурился. – Дом можно найти где угодно, если уметь искать. А Бог… Не уверен, что он одобрил бы то, что творится в церкви.
Долгое время мы сидели молча, слушая пьяные завывания толпы. Отчего-то в этой таверне я чувствовал себя иначе. Ощущал себя обычным человеком, словно у меня был выбор, словно мне не нужно вечером возвращаться в церковь и вершить правосудие. Чего только человек не сделает ради самообмана. Ни у кого здесь не было свободы, права выбора, но эти люди все же умудрялись жить так, как им подсказывала совесть. Они не превращались в монстров и не вешались от отчаяния. Они были людьми.
– Я не могу винить тебя, – как будто стыдясь себя, сказал старик. – У каждого своя жизнь, свой выбор, не мне тебя судить.
– Выходит, и священники иногда ошибаются?
– Выходит, что так.
Он больше ничего не сказал, поднялся и ушел. Еще долго мне слышалась песня губной дудочки. И легкие, едва уловимые слова Надии:
«Все хорошо. Теперь все будет хорошо».
Отец простил меня, но семьей мы больше не были.
* * *
На следующий день его поймали.






