Внедорожник пристроился сбоку, огромный и неотвратимый, вытесняя нас к обрыву.
– Держись! – крикнул Серый и рванул руль влево, в сугроб.
Мир взмыл, перевернулся, завертелся каруселью из тьмы, снега и ослепительных фар. И был третий удар – всесокрушающий, прямо в мою дверь. Звук рвущегося металла заглушил всё. Меня швырнуло на Еву, что-то тяжёлое и тёплое придавило бок. Тиша? Мы кувыркнулись с дороги, и мир наконец остановился, застыв в неестественной, перевёрнутой тишине.
Первое, что я услышал, придя в себя, – тонкий звон в ушах, судорожное всхлипывание и скрип снега под тяжёлыми шагами. Ровный, неспешный. Они приближались.
– Реб-бята… – выдохнул я. Голоса не было.
В мутнеющем зрении мелькнула тёмная фигура. Он остановился рядом с Гришей. Дверь с хрустом оторвали. Послышался приглушённый стон, а затем – шарканье по снегу. Его вытаскивали.
И тогда раздался голос. Низкий, гортанный, пропущенный сквозь сипение или ткань. Он не говорил. Он нашептывал что-то ритмичное, знакомое до мурашек:
– Раз-два – Теремок… Мышь закройся на замок…
Слова врезались в сознание, как ледяная игла. Эту считалку я уже слышал. В первый же день, у того самого садика. Тогда – мрачная дразнилка. Теперь, звуча из-под маски, она стала диагнозом, приговором. Не совпадение. Это была связь. Роковая, необъяснимая.
Внедорожник захлопнулся и рванул прочь, оставив нас в оглушительной тишине.
Я нащупал в кармане телефон. Экран был паутиной трещин.
– Произошло… нападение, – голос скрипел, словно ржавый. – Озеро… Парня забрали… Гриша…
Я говорил, глядя в пустое место на переднем сиденье. А в ушах, поверх голоса диспетчера, назойливо и чётко, как эхо, звучало:«Раз-два – Теремок…»
Связь прервалась. В наступившей тишине, нарушаемой только всхлипами Тиши и скрипом остывающего металла, меня накрыло понимание. Холодное, неумолимое. Мы были не просто жертвами. Мы были персонажами. Кем-то вписанными в чью-то старую, мрачную сказку, которая только что обернулась для нас настоящим кошмаром. И Гриша стал в ней первой жертвой.
Глава 4. Лиса и Волк
Глава 4. Лиса и Волк
Боль была первым, что вернулось. Тупая, разлитая по всему телу, будто меня перемололи в бетономешалке. Потом – звуки. Приглушённые голоса, скрип кровати, противный запах антисептика. Больница.
Нас всех, кроме Гриши, отпустили к вечеру следующего дня. У Серого – сотрясение и шрам на щеке. У Тиши – ушибы и сетка кровоподтёков под глазом. У меня – три чудом не сломавшихся ребра и перевязанная рука. Мы молчали, избегая взглядов. Слова застревали в горле, обожжённые холодом той ночи.
Допрос в отделении лейтенанта Петрова был похож на дурной сон. Тусклая комната, чадящая пепельница. Петров, похожий на уставшего бульдога, методично задавал одни и те же вопросы.






