С рычанием, который вырвался из груди сам, низким и чужим, я взмыл на него.
Мы сцепились. Это не была драка. Это было животное сражение. Я впился пальцами в ткань, пытаясь добраться до горла. Он, тяжелый и сильный, даже с повреждённой ногой, перемалывал мои захваты. Мы катались по липкой, холодной глине. Я видел в сантиметре от своих глаз пустые глазницы его маски, чувствовал его запах – пот, лекарственную горечь и старую кровь.
Виктор. Мысль пробилась сквозь ярость. Его спокойный голос в кабинете. Его рука на моём плече:«Сдержался, всё-таки.» Его дочь на фото. И это – его лицо теперь. Под этой деревянной мордой. Мой якорь. Мой палач.
Я из последних сил прижал его руку с кинжалом. На миг показалось, что получится.
И тогда пришла боль. Острая, разливающаяся, оглушающая. Мощный толчок прямо под диафрагму. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Все мышцы свело. Сила мгновенно покинула тело. Он, почувствовав это, легко перекатился, и вот уже я лежал на спине, давясь, не в силах пошевелиться.
Тяжёлые, неравномерные шаги приблизились. Он ковылял. Навис надо мной. В пустых глазницах его маски не было ничего. Ни злобы, ни торжества. Только пустота. Готовность.
Он поднял свой кинжал.
И из этой тьмы, сбоку, метнулась тень. Окровавленная, сбитая с ног, но не сломленная воля. Тиша. Она не вскочила. Она подползла. Её рука, вся в грязи и крови, взметнулась.
Чвяк. Тупой, влажный звук, странно громкий в гулкой пещере.
Медвежий рык превратился в пронзительный, нечеловеческий вопль. Лезвие её ножа исчезло по рукоять в его правом боку, чуть ниже рёбер. Кинжал Виктора выскользнул из вдруг ослабевших пальцев и с глухим лязгом упал рядом со мной.
Он развернулся, не вынимая ножа. Его правая рука схватила Тишу за горло. Он поднял её, будто тряпичную куклу. Хрустнули кости – её ключица или что-то в шее. Её ноги беспомощно заболтались в воздухе.
«Пять… шесть…» – его голос, хриплый от боли, проскрипел из-под маски. Он сжимал её горло. «…дрожи, Зайчишка…»
Я рванулся за его кинжалом. Рука сжала рукоять. Но я знал – не успею.
И тогда раздался крик. Не крик ужаса. А вой. Высокий, дикий, полный такой первобытной ярости и боли, что мурашки пробежали по коже. Это вырвалось из того угла, где лежала Ева.
Лиса.
Она была на ногах. Шатаясь. Маска съехала набок, и из-под неё было видно один её глаз – горящий, безумный янтарь. В её руке был мой кинжал. Волчий клык. Она не метила. Она просто бросилась вперёд, вложив в удар всю тяжесть своего падения, всю накопленную за годы боль.
Клинок вошёл ему в заднюю часть левого бедра, чуть выше колена, с тем же утробным, сочным звуком. Медведь ахнул, его тело дёрнулось. Хватка на шее Тиши ослабла, и она рухнула на пол, давясь хриплым воздухом.
Виктор, рыча, развернулся и отшвырнул Еву.






