– Привет, Пашик! Ты думал, я не приду праздновать такое событие?
Пока она снимала пальто, я на миг взял ребёнка. Он открыл глаза – огромные, тёмные. И так на меня посмотрел – серьёзно, изучающе. Прямо как его мама когда-то.
– У тебя пополнение, – улыбнулся я. – Как назвала?
Она прижала его к себе, и её взгляд на секунду уплыл куда-то далеко.
– Это мой Сережик, – тихо сказала она.
СЕРЫЙ . Имя прозвучало в тишине прихожей не как слово, а как эхо. Отзвук из той пещеры, из ледяной воды. Мы трое носили это эхо в себе молча. Не как открытую рану, а как глубоко запрятанную реликвию.
Мы вернулись за стол. Пир шел полным ходом. Стол гудел, звенели бокалы, дети спорили из-за контроллеров, женщины смеялись. И среди этого гула ярче всех звенел её голос – тот самый, гоготливой, заразительный смех Тиши, который когда-то был вызовом всему миру, а теперь был просто смехом. Полным, живым, настоящим.
– Ты же всё ещё играешь? – вдруг спросила она Еву.
– Ой, точно! – подхватила Ангелина. – Ева, порадуй, сыграй нам что-нибудь. Твоя музыка… она другая.
– Просим! Просим! Просим! – подхватил хор голосов.
Ева засмущалась. Я протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей. Жена взглянула на меня, и в её глазах была тихая уверенность.
– Ладно, не кричите, – сдалась она.
Она принесла гитару. Не ту, разбитую, а новую, цвета мёда. Обняла её, и на лице появилось то сосредоточенное выражение, которое я помнил. Она коснулась струн.
Звук родился не хрустальным и грустным, а тёплым. Глубоким. Мелодия лилась не о том, что ушло, а о том, что осталось. О долгой дороге, которая привела к этому столу, к этим улыбкам. В каждом аккорде чувствовалась не боль, а сила. Сила не для того, чтобы ломать, а чтобы строить. Это была музыка о нас. О нашей странной, выстраданной стае. И где-то на самом донышке лежала та первая грусть – но не как рана, а как память, давшая всему цену.
Последний аккорд замер. И в эту секунду тишины врезался новый звук.
Звонок в дверь.
– Вы ждёте ещё гостей? – ухмыльнулся брат.
– Да вроде бы нет… – Ева нахмурилась. – Так, Хэллоуин же. Детишки сладости выпрашивают.
– Я открою, – остановил я её.
Я подошёл к двери, повернул ручку.
На пороге, в свете из квартиры, стояли они. Три маленькие фигурки. На лицах – картонные маски. Криво раскрашенные. Маски Волка, Зайца и Лисы.
«Тук-тук, костяной рукой,
Кто в теремочке живой?
Если сладостей не дашь,
В луже чёрной пропадёшь!
Конфету! Или прощайся с жизнью!» – пискнули хором.
На миг свет померк. Я почувствовал не пластик, а холодную кожу. Услышал не смех, а хриплый шёпот. Увидел не картон, а пустые глазницы, смотрящие из чёрной лужи.
– Паш, что с тобой? – голос Евы вырвал меня из ступора. Она уже раздавала детям конфеты.
– Не знаю, что-то голова разболелась, – выдавил я, и слова прозвучали как заученная роль.






