Его любовь, его верность, их планы – всё это она растоптала, даже не заметив.
Именно после этого письма он окончательно решил: никогда! Никаких этих красавиц с ядовитыми улыбками. Никаких этих игр. Одному – оно хоть честно. От одиночества не тошнит вот так, сжимая кулаки в казарме ночью, чтобы никто не услышал, как скрипят зубы от бессильной ярости и стыда.
Потом была Зина. Совсем другая. Деревенская, вызывающая красота. Рыжие волосы (наверняка хна, но кто его знает), которые она не прятала, а, наоборот, выставляла напоказ, завивала мелким бесом. Грудь и бёдра такие, что мужики головы сворачивали, провожая её взглядом, а бабы злобно шипели «шалава». Талия тонко затянута, чтобы грудь и бёдра смотрелись ещё аппетитнее. В Зине не было ни капли изысканности Оксаны, зато было много животного, зовущего, откровенного. «Деревенская ведьма развратная», – так про неё говорили. И он ходил к ней, когда тело требовало простого, грубого тепла, а душа забвения. В её доме всегда был бардак, пахло дешёвым самогоном и сигаретами, и после каждого визита ему хотелось вымыться, оттереться вехоткой в бане. Но тянуло. Как на грех тянет.
И вот теперь – Мария. Тихая, бесцветная. Линялая, как заяц по весне. Ни оксаниной яркой красоты, ни зининой развратной соблазнительности. Противоположность всему, что он раньше считал в женщине главным.
Он остановился на опушке, прислонился к шершавому стволу сосны и закурил, глядя на проталины, где зеленела прошлогодняя трава. Дым табака смешивался с чистым, холодный воздухом.
«Все они разные, – думал он, выпуская колечко дыма. – Совсем разные. Я раньше только глазами смотрел. Красивая – значит, хорошая. Не красивая – значит, так себе. Как скот на выставке: экстерьер, стать».
Оксана была красивой. Но оказалась пустой и лживой, как гнилой орех – скорлупа блестит, а внутри труха. Зина была красивой по-своему. Но внутри – тот же бардак, что и в её доме, та же грязь и сиюминутность.
А Мария… Не красивая. Совсем. Это факт. Но в её тишине была какая-то прочность. В её умении вести хозяйство – настоящая, осязаемая ценность. В её спокойствии – надёжность. Она не радовала глаз, но делала жизнь лучше. Проще, теплее.
Может, в женщине важней что-то другое? Не яркий цветок, который быстро вянет, а… корень, про который говорила мать?
Он остановился, будто споткнулся о собственную мысль. Корень. Нечто крепкое, неброское, что держит, питает, даёт жизнь. Как этот старый, корявый вяз на опушке – его не видно из-за молодой поросли, но это он столетия держит склон, не давая ему сползти.
Мысль была новая, непривычная, немного пугающая. Она не укладывалась в его прежнюю, простую картину мира. Петр отбросил окурок, растёр его сапогом о влажную землю. Лес молчал вокруг, погружённый в свои весенние заботы.






