ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Красота спасет мир, но сначала мир должен спасти красоту! Это тихая, глубокая сага о простых вещах. О деревенской женщине Марии, которую все считали некрасивой и бестолковой, и о ее муже Петре, молчаливом леснике-«бирюке». Это история брака по расчету, который стал спасением для них обоих. История о том, как в суровом деревенском быту 80-х годов, среди запаха сена, стука дров и мерного гула телевизора с Олимпиадой-80, рождается настоящая, тихая, огромная любовь. Делом займись Ольга Усачева Красота спасет мир, но сначала мир должен спасти красоту! Это тихая, глубокая сага о простых вещах. О деревенской женщине Марии, которую все считали некрасивой и бестолковой, и о ее муже Петре, молчаливом леснике-«бирюке». Это история брака по расчету, который стал спасением для них обоих. История о том, как в суровом деревенском быту 80-х годов, среди запаха сена, стука дров и мерного гула телевизора с Олимпиадой-80, рождается настоящая, тихая, огромная любовь. Глава 1. (Мария). Чужой муж Глава 1. (Мария). Чужой муж Мария лежала неподвижно на спине, вдавливаясь в упругий матрац, и прислушивалась. Из-за стены доносился ровный мужской храп. Петр. Муж. Чужой мужчина, в чьем доме она оказалась по милости случая. Мысли путались, сон бежал прочь. А желание сходить по малой нужде, назойливое и болезненное, становилось все нестерпимее. С ней такое случалось, когда она переживала из-за чего-то, могла за ночь раза три в туалет сходить. Покойный муж Василий никогда этого не понимал, и Мария стыдилась

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И тут же, словно почуяв пир, слетелись галки. Стая черно-серых, крикливых птиц. Они с карканьем носились за трактором, опускались на свежий пласт и ловко вытаскивали из комьев вывернутых из земли дождевых червей и личинок. Вороны, солидные и важные, присоединялись к пиршеству. Грохот мотора, хлопанье крыльев и хриплое карканье – это была традиционная весенняя песня, древняя и простая. Песня будущего сытного хлеба, зимних щей и чувства выполненного долга.

Петр украдкой взглянул на Марию. Она стояла рядом, тоже завороженная, и на ее лице, обращенном к солнцу и пахоту, было выражение спокойного сосредоточения, которое он начал замечать и ценить. Она понимала его чувства. Понимала суть этого действа без слов.

Через пару часов поле, огромное и теперь кажущееся еще больше, лежало вспаханное, готовое. Настало время сажать картошку, пока влага из земли не выветрилась.

Они работали молча, как отлаженный механизм. Петр шел первым, с острой штыковой лопатой. Раз-два – и аккуратная, глубокая лунка готова. Шаг. Еще лунка. За ним, поспевая, двигалась Мария с ведром, полным прохладных, пророщенных клубней. Она ловко бросала по картошине в каждую лунку, иногда поправляя пальцами, чтобы росток смотрел вверх. Ни лишних движений, ни слов. Только звук железа, входящего в землю, мягкий шлепок картофелины, да их мерное дыхание. Солнце припекало спины, в воздухе висела пыль, смешанная с запахом перегноя. Петр ловил ритм, и в этой монотонной, физической работе было странное умиротворение. Все правильно, Мария не отстает, не жалуется, делает свое дело четко. Все хорошо.

Они бросили последнюю картофелину в благодатную, темную землю почти одновременно с тем, как из деревни, сломя голову, примчался соседский парнишка Колька, глаза по пять копеек.

– Дядя Петь! Горит! За речкой, у Соколиного лога! Пал пошёл в лес!

Всё умиротворение мгновенно испарилось, сменившись холодной, знакомой яростью. Весенний пал. Ежегодное безумие.

Петр бросил лопату.

– Мария, закидай последние лунки, – бросил он через плечо, уже срываясь с места к дому за инструментом. – И никуда не ходи, слышишь?

Он не слышал ответа. В ушах уже стоял треск горящего сухостоя, вой ветра в огненной стене.

***

Пожар в весеннем лесу – это ад, рожденный человеческой глупостью. Не размашистый, когтистый летний пожар, пожирающий смолу хвойных крон, а подлый, ползучий, быстрый. Он бежит по прошлогодней траве, сухим листьям, валежнику, оставляя за собой черные, дымящиеся пустоши. Ветер, будто дразнясь, то затихал, то поднимался, кидая огненные языки на новые участки.

Петр, вместе с двумя десятками собравшихся мужиков, уже три часа бился с этой стихией. Работали, как и сажали картошку, – молча, отчаянно, почти механически. Никакой героики. Только каторжный труд.