И тут же, словно почуяв пир, слетелись галки. Стая черно-серых, крикливых птиц. Они с карканьем носились за трактором, опускались на свежий пласт и ловко вытаскивали из комьев вывернутых из земли дождевых червей и личинок. Вороны, солидные и важные, присоединялись к пиршеству. Грохот мотора, хлопанье крыльев и хриплое карканье – это была традиционная весенняя песня, древняя и простая. Песня будущего сытного хлеба, зимних щей и чувства выполненного долга.
Петр украдкой взглянул на Марию. Она стояла рядом, тоже завороженная, и на ее лице, обращенном к солнцу и пахоту, было выражение спокойного сосредоточения, которое он начал замечать и ценить. Она понимала его чувства. Понимала суть этого действа без слов.
Через пару часов поле, огромное и теперь кажущееся еще больше, лежало вспаханное, готовое. Настало время сажать картошку, пока влага из земли не выветрилась.
Они работали молча, как отлаженный механизм. Петр шел первым, с острой штыковой лопатой. Раз-два – и аккуратная, глубокая лунка готова. Шаг. Еще лунка. За ним, поспевая, двигалась Мария с ведром, полным прохладных, пророщенных клубней. Она ловко бросала по картошине в каждую лунку, иногда поправляя пальцами, чтобы росток смотрел вверх. Ни лишних движений, ни слов. Только звук железа, входящего в землю, мягкий шлепок картофелины, да их мерное дыхание. Солнце припекало спины, в воздухе висела пыль, смешанная с запахом перегноя. Петр ловил ритм, и в этой монотонной, физической работе было странное умиротворение. Все правильно, Мария не отстает, не жалуется, делает свое дело четко. Все хорошо.
Они бросили последнюю картофелину в благодатную, темную землю почти одновременно с тем, как из деревни, сломя голову, примчался соседский парнишка Колька, глаза по пять копеек.
– Дядя Петь! Горит! За речкой, у Соколиного лога! Пал пошёл в лес!
Всё умиротворение мгновенно испарилось, сменившись холодной, знакомой яростью. Весенний пал. Ежегодное безумие.
Петр бросил лопату.
– Мария, закидай последние лунки, – бросил он через плечо, уже срываясь с места к дому за инструментом. – И никуда не ходи, слышишь?
Он не слышал ответа. В ушах уже стоял треск горящего сухостоя, вой ветра в огненной стене.
***
Пожар в весеннем лесу – это ад, рожденный человеческой глупостью. Не размашистый, когтистый летний пожар, пожирающий смолу хвойных крон, а подлый, ползучий, быстрый. Он бежит по прошлогодней траве, сухим листьям, валежнику, оставляя за собой черные, дымящиеся пустоши. Ветер, будто дразнясь, то затихал, то поднимался, кидая огненные языки на новые участки.
Петр, вместе с двумя десятками собравшихся мужиков, уже три часа бился с этой стихией. Работали, как и сажали картошку, – молча, отчаянно, почти механически. Никакой героики. Только каторжный труд.






