Одни с пожарными ранцевыми опрыскивателями за спиной в самом пекле, другие шли по кромке огня, выбивая пламя ударами мокрых «хлопушек» – мешков на длинных палках. Третьи копали в грунте противопожарную канаву, острыми лопатами отгребая лесную подстилку до минерального слоя земли. Пара мужиков, дальше, валили еще зеленые, но оказавшиеся на пути огня молодые сосенки и елки, создавая разрыв.
Жар стоял невыносимый, едкий дым ел глаза и легкие, слезы текли ручьями, смешиваясь с сажей и потом. Петр, задыхаясь, бил и бил по огню тяжелой, мокрой хлопушкой. В голове, в такт ударам, стучала одна мысль, злая и бессильная: «Дураки! Каждый год одно и то же! Жгут траву, думая, покосы лучше будут! А тушат кто? Мы! А гибнет кто? Лес! Звери!» Он представлял, как в этой огненной ловушке сейчас гибнут зайчата, выводки тетеревов, лисы, беспомощные ежата. Как горят муравейники – целые города. Как задыхаются в дыму птицы в гнездах.
Бессмысленная, тупая жертва…
Один раз огненная «петля», подхваченная внезапным порывом ветра, рванула в сторону, отрезав троих мужиков. На секунду стало страшно. Но свои не подвели – обошли, встретили с другой стороны, сбили пламя. Работали, пока в опрыскивателях была вода, потом хватали ведра и бежали к речушке, уже мутной от пепла.
К полуночи, когда силы были на исходе, а огонь, кажется, тоже выдохся, упираясь в сыроватую низину и широкую, наконец-то выкопанную канаву, стало ясно – потушили. Не победили, а именно потушили, затравили, как зверя. Да и не победили они огонь – удержали. А лес-то уже осквернен. Он теперь стоял черный, дымящийся, мертвый. От него шел тяжелый, горький запах горящей земли и беды.
Петр плелся домой последним, уставший до тошноты. Каждый мускул ныл, в глазах стояла песчаная резь. На языке горечь, а в ноздрях прилип едкий, сладковатый запах горелой хвои и земли. Одежда пропиталась дымом, лицо и руки были в саже и грязи. Он чувствовал не праведную усталость победителя, а горечь и опустошение. Осквернили его лес. Опять.
Дома в сенях горел свет. Мария, услышав шаги, выскочила его встречать. Петр увидел, как ее глаза расширились при виде его закопченного, изможденного вида.
– Я баню протопила, – тихо сказала она. – Всё готово. Сходи, помойся.
Он только мотнул головой, с трудом снимая сапоги.
– Позже. Сейчас мне бы поесть. И посидеть.
Ему не хотелось движений, не хотелось даже мыться. Хотелось заглушить эту внутреннюю дрожь отчаяния и усталости. Он прошел на кухню, тяжело опустился на табурет. Мария, не задавая вопросов, тут же поставила перед ним миску дымящегося борща и кусок хлеба. Еда была той же, что и всегда – простой, наваристой, но сегодня он ел ее почти не чувствуя вкуса, просто чтобы заполнить дыру внутри.
– Иди первая мойся, – хрипло сказал он, когда она замерла у печи. – Я потом.






