Дома девочке было одиноко и тоскливо, а руки сами тянулись к красоте: она пыталась шить куклам платья из тряпочек, выцарапывала узоры на бересте. Услышав от кого-то, что «у Петровой жены целая комната под рукоделие», она решилась прийти.
С того дня у Марии появилась ученица. Ленка приходила раз-два в неделю, после школы. Мария учила ее самым азам: как вдеть нитку в иголку, как делать ровный шов «вперед иголку», как переводить простой узор на ткань. Девочка схватывала всё на лету, ее тонкие, не по-детски грубоватые пальцы становились удивительно ловкими, стоило взять иглу. В ее присутствии мастерская наполнялась тихим, сосредоточенным дыханием, и Мария ловила себя на том, что объясняет что-то с непривычной легкостью, чувствуя, как собственное умение обретает ценность, передаваясь другому.
А еще в мастерской, в большом шкафу и на стеллаже копились ее работы. Не только текущие, но и старые, бережно сохраненные, несмотря на старания Василия. Неброские салфетки с мережкой, вышитые сорочки, вязаные кружевные воротнички. И главное – почти законченный свадебный рушник для Любы. Он лежал на отдельной полке, покрытый чистой тканью, как драгоценность. Мария иногда снимала покрывало и с трепетом смотрела на сложный узор: древо жизни с птицами-павами по сторонам, красные нити, символизирующие судьбу, и синие – защиту. Работа близилась к концу, и в голове Марии, подогретая интересом Ленки, зародилась дерзкая мысль: а что, если собрать все лучшее и показать? Может, в сельском клубе к какому-нибудь празднику? Мысль о «выставке», даже самой скромной, казалась невероятной, но от этого еще более сладкой.
***
Идиллию разрушило обычное посещение сельмага. В магазине, у прилавка с печеньем, толпились несколько баб. Они оживленно о чем-то шептались, и Мария, стоя в очереди, невольно услышала обрывки фраз, в которых мелькало знакомое имя.
– …да уж, Петруха-то наш не пропадает! – хихикнула одна, знакомая Марии, тетя Шура. – Зинка опять хвасталась, мол, заходил на прошлой неделе, пока его мымра в своей конторе пропадала…
– Да брось ты, – флегматично отозвалась другая. – Какая Зинка? Петька теперь женатый, слышь, даже драку из-за своей Машки закатил.
– Ага, женатый! – язвительно фыркнула первая. – Так это ж для виду! Мужик здоровый, ему эта серая тряпка разве замена? Он к Зинке ходил, ходит и ходить будет. Это ж не баба, а огонь! Он у нее отводит душу, а дома тихо-благородно кваску попил да спать…
Слова впились в Марию, как раскаленные иглы. Воздух вышибло из легких. Мир вокруг поплыл, цвета поблекли, остался только пронзительный, режущий слух шепот. Она машинально взяла у тети Вали соль и спички, сунула в гомонок мелочь и вышла на улицу, чувствуя, как ноги подкашиваются. Солнце светило по-прежнему ярко, но для нее наступила ночь.






