Он… ходил. На прошлой неделе. Пока она была на работе и думала о нем, о их общем доме, он «отводил душу» у этой Зины. Яркой, огненной, «настоящей». У деревенской шалавы…
Все, что было построено за эти месяцы – доверие, нежность, тихие вечера, общая работа – рухнуло в одно мгновение, рассыпаясь в прах лжи. Мария снова стала той «серой тряпкой», «замухрышкой», временной прислугой, пока настоящий мужчина ищет утешения на стороне.
Слез не было. Была ледяная пустота. Дома она сделала все, что полагалось: поставила в печь чугунок с картошкой, накормила кур, подоила коров. Но делала это механически, как заводная кукла. Петр вернулся, они поужинали в гробовом молчании. Он смотрел на нее вопросительно – ее лицо было каменной маской. Он что-то спросил про работу, она ответила односложно.
Она перестала петь. Петр заметил это на второй день. Раньше, занимаясь делами, она всегда тихонько мурлыкала себе под нос какую-то простенькую мелодию. Это был привычным фоном их дома, как шум ветра в печной трубе или мычание коровы из стайки. И вот этот фон исчез. В доме воцарилась мертвая тишина, которая была до появления Марии. Но теперь она была в тысячу раз тяжелее, потому что знаменовала конец всего привычного.
Мария двигалась по дому бесшумной тенью, глаза ее потухли, в мастерскую она не заходила. Даже Ленке, прибежавшей с новым узором, вежливо, но твердо сказала, что занята.
Петр наблюдал за этим три дня. Видел, как Мария отворачивается, когда он пытается поймать ее взгляд. Видел, как она вздрагивает от его прикосновений. Он не был дураком. Он знал деревенские нравы, знал, что сплетни, как зараза, разносятся мгновенно. Петр видел это и злился. Злился на сплетниц, на всю эту деревенскую грязь, что лезет в его дом. Но больше всего он злился на себя – за то прошлое, которое, как гнилой пень, давало побеги и отравляло его настоящее.
И он понял все.
На четвертый вечер, после ужина, который Мария едва ковыряла ложкой, Петр не ушел. Он сел напротив, долго и молча смотрел на нее. Потом тяжело вздохнул и сказал, глядя прямо в ее опущенные глаза:
– Мария.
Она вздрогнула, но не подняла взгляд.
– Я знаю, что ты слышала. Про Зину.
Она замерла, будто превратилась в кусок льда.
– Так вот. – Он сделал паузу, подбирая слова. Простые, честные, без оправданий. – С Зиной все кончено. Да, раньше было, до тебя. Больше не будет. Никогда.
Он не просил прощения. Не клялся в вечной любви. Не объяснял, что это было лишь «снятие напряжения». Он просто констатировал факт, как когда-то констатировал: «У меня жить будешь». Факт, не подлежащий обсуждению.
Мария подняла на него глаза. В них была невероятная, глубокая боль и молчаливый вопрос: «Правда?»
Он выдержал этот взгляд, не отводя своих серых, серьезных глаз.






