Потом, уже перед сном, чистя зубы, спросила сквозь пену:
— А завтра что?
— Завтра, — сказала я, глядя на ее отражение в зеркале, — будет другим днем. Не обязательно хорошим. Но мы с тобой его проживем. Обещаю.
Уложив ее, я долго стояла в темноте ее комнаты, слушая, как дыхание становится ровным. Потом прошла по пустой квартире. Выключила свет в гостиной, на кухне. Остановилась у большого окна. Внизу горели фонари, ехали машины. Жизнь. Которая продолжалась, жестокая и равнодушная.
На следующий день не наступило облегчение. Наступило утро после. Первое утро в новой, сломанной реальности. В нем не было надежды. В нем было только тихое, ежесекундное решение: держаться. Ради этого спящего за стеной человечка. Держаться, даже если все внутри выжжено и хочется только лечь на пол и смотреть в потолок, пока само время не остановится.
Я взяла со стола свою холодную чашку, допила остатки горького кофе. Завтра нужно будет идти в магазин. Платить по счетам. Отвечать на вопросы. Жить. Пока что — просто механически. Но этого было достаточно. На сегодня достаточно.
Папу вычеркнули
Папу вычеркнули
Через неделю пустота после его ухода оказалась не безмолвной. Она была наполнена гулом — навязчивым, неотпускающим. Гул состоял из тысячи мелких дел, которые теперь приходилось делать одной, из звенящей тишины в машине по дороге на работу, из взгляда Лизы в окно, когда она ждала, не появится ли его автомобиль у школы. Он не появлялся, он так "давал время", как я и просила, и эта его послушность злила меня еще больше.
Я превратилась в робота с четкой программой: подъем, завтрак, школа, работа, ужин, уроки, сон. Каждое действие было лишено смысла, но выполнялось с фанатичной точностью. Я боялась остановиться. В остановке таился риск рухнуть.
Вечером, пока Лиза делала уроки, зазвонил мой телефон. Незнакомый номер. Я отправила в голосовую почту. Через минуту пришло сообщение: "Анна, это Катя. Можем поговорить? Это важно".
Кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно, горячая и густая. Она. Осмелилась. Бездна внутри закипела мгновенной, слепой яростью. Мои пальцы зависли над клавиатурой. Я могла написать все, что думаю. Вылить на нее ушаты самой грязной брани. Но перед глазами встало лицо Лизы — сосредоточенное, с карандашом в руке, вырисовывающее буквы в прописи. Ее хрупкий мир, который я оберегала днем и ночью.
Я вышла на балкон, закрыла за собой дверь. Ночной воздух был прохладным. Я набрала номер.
— Алло, — голос у меня был низким, чужим, абсолютно ровным.
— Анна, здравствуйте. Это Катя. Спасибо, что ответили. — Ее голос был тихим, нервным, молодым. Мне вдруг дико захотелось увидеть ее, эту девчонку, сломавшую мою жизнь. Увидеть прыщик на подбородке или неудачный маникюр — что-то человеческое, уязвимое.
— Говорите. У меня мало времени.






