— Я… я хотела извиниться. Лично. Сергей… он не знает, что я звоню. Он бы запретил.
— Умный мальчик, — сорвалось у меня. — За что извиняться? За то, что спали с моим мужем? Или за то, что теперь он спит на вашем диване, а моя дочь боится засыпать одна?
На том конце провода резко вдохнули.
— Я не хотела… Я не знала, что все так серьезно у вас. Он говорил, что вы давно в разладе, что живете как соседи…
— И ты, конечно, поверила, — я засмеялась коротко и сухо. — Классика. Неужели правда все такие наивные, или вам просто удобно в это верить?
Она помолчала.
— Вы правы. Мне было удобно. А потом… я влипла. А теперь я вижу, во что это вылилось. Он здесь, он как сломленный. Говорит только о Лизе. И… и о вас. Он сожалеет.
— Его сожаления меня больше не колышат, — отрезала я. — Если ты хотела очистить совесть — позвонила не по адресу. Твоя совесть — твои проблемы. Мои проблемы — это моя дочь, которая не понимает, почему папа променял ее на "новую жизнь". Убирайся из моего телефона и из моего прошлого. И передай ему: алименты жду на карту пятого числа. И чтобы на связь с Лизой выходил только когда она сама захочет. Все. Разговор окончен.
Я положила трубку, не дожидаясь ответа. Руки дрожали. Но внутри не было опустошения. Была странная, холодная убежденность. Они там, в своей новой «реальности», играют в чувства и сожаления. А у меня здесь — конкретика. Уроки, родительское собрание, счет за электричество. Их драма — дешевый сериал. Моя жизнь — документальное кино о выживании.
Я вернулась в комнату. Лиза уже закончила с прописями.
— Мам, с кем ты разговаривала?
— По работе, — соврала я, впервые за много дней не чувствуя угрызений совести. Это была необходимая ложь. Щит. — Все сделала?
— Да. Можно мультик?
— Можно. Полчаса.
Она включила телевизор. Я села рядом, взяла в руки ее тетрадь. Кривые, но старательные буквы. "МАМА ПАПА ЛИЗА". Она зачеркнула "ПАПА" одним густым, темным карандашным штрихом, так что бумага порвалась. Потом, видимо, испугавшись, попыталась стереть. Получилось грязное, дырявое пятно.
Я закрыла тетрадь. Обняла ее за плечи.
— Знаешь, что мы сделаем в эти выходные?
— Что? — она не отрываясь смотрела на экран.
— Поедем за город. Купим ту самую палатку, на которую копили. И спальники. И будем ночевать в лесу. Только мы.
Она медленно повернула ко мне голову. В ее глазах, впервые за неделю, вспыхнул не отраженный свет экрана, а настоящий, живой интерес. Огонек.
— Правда?
— Правда. Нас ждут приключения. Большие и настоящие.
— А папа…
— Папа останется в городе. Со своими мыслями. Это будет наше путешествие. Твое и мое.
Она прижалась ко мне. Ее доверие было хрупким, как первый лед, но оно было. И этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг. Не в прошлое, где была боль и предательство. А в будущее — неясное, пугающее, но НАШЕ.






