— Ты… ты не уйдешь к другому дяде?
Мир перевернулся. Ее страх был так конкретен и так ужасен.
— Нет, родная. Никогда. Сейчас все мое сердце занято тобой. И ремонтом нашего корабля, который дал течь. Нам двоим его хватит.
Она слабо улыбнулась и наконец закрыла глаза.
Я вышла из комнаты, прикрыв дверь. Тишина в квартире оглушала. Я облокотилась о косяк, и только тогда по моим щекам потекли первые слезы. Не истерические, не яростные. Тихие, соленые, бесконечно уставшие. Я успокоила свою дочь. Сказала ей все нужные слова. А кто успокоит меня? Никто. И не надо. Потому что мое утешение теперь — это ее ровное дыхание за стеной. И обязанность быть крепостью, даже если стены этой крепости треснуты, а в душе — выжженная земля. Я вытерла слезы тыльной стороной ладони. Завтра будет новый день. И я должна буду встать и быть сильной. Снова.
Новые правила
Новые правила
Солнце било в окна с бессовестной, летней яркостью. Оно освещало пылинки, танцующие в воздухе, пятно от вчерашнего чая на столешнице и полную, гнетущую тишину. В этой тишине каждое движение звучало как выстрел: скрип половицы под ногой, бульканье воды в чайнике, тиканье часов, которые почему-то не унесли с собой.
Лиза вышла из комнаты бледная, с тенью под глазами, которые казались еще больше. Она молча села за стол. Смотрела не на меня, а куда-то в пространство перед собой, размазывая ложкой йогурт по тарелке.
— Не хочешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал обыденно.
Она молча покачала головой.
— Хочешь яичницу? Блинчиков? — настойчивость была ошибкой. Я это поняла сразу.
— Не хочу! — она отодвинула тарелку, и ложка со звоном упала на пол. Мы обе вздрогнули. Она посмотрела на меня, испуганная своей же вспышкой. В ее глазах снова навернулись слезы, которые говорили: "Вот, я уже плохая, и мама тоже уйдет".
Я глубоко вдохнула. Встала, подняла ложку, поставила перед ней новую тарелку — с бутербродом.
— Ладно. Не хочешь — не ешь. Но бутерброд пусть стоит. Захочешь — съешь. — Я села напротив с собственной чашкой кофе. Он был горьким и абсолютно бесполезным. — Сегодня суббота. Что будем делать?
Она пожала плечами, уставившись в бутерброд, как будто он был сложнейшей математической задачей.
— Можешь весь день смотреть мультики, — предложила я. — Или залипнуть в планшете. Правила отменяются. На сегодня.
Она подняла на меня глаза, и в них мелькнула искорка недоверия.
— Правда?
— Правда. Мамино слово. Сегодня можно всё, что не угрожает жизни и здоровью. Хочешь мороженое на завтрак? — я сделала вид, что встаю к холодильнику.
Слабенькая, едва уловимая улыбка тронула ее губы.
— Нет… можно просто… можно мы никуда не пойдем? Ни в парк, ни к бабушке? Просто… тут.
"Тут" — это наша квартира, которая вчера еще была домом, а сегодня стала укрытием, бункером после бомбежки.
— Конечно.






