Где не будет его синей кружки на столе, но будет палатка под звездами и моя дочь, засыпающая под шум леса, а не под гул разбитой тишины.
Я поняла, что больше не жду, когда боль утихнет. Я просто начинаю строить новую жизнь вокруг этой боли, как строят дом вокруг векового камня, который невозможно сдвинуть. Камень остается. Но дом можно сделать теплым и светлым. Несмотря ни на что.
Весь мир подождет
Весь мир подождет
Мы стояли на краю большого поля у леса, и ветер трепал краска только что купленной палатки, которую я с отчаянием пыталась воткнуть в землю. Инструкция была переведена с китайского такими иероглифами, что, казалось, описывала сборку космического корабля, а не тряпичного убежища. Лиза держала одну стойку, я — другую, и вся конструкция норовила сложиться, как карточный домик, под порывом ветра.
— Мам, она убегает! — крикнула Лиза, пытаясь удержать вырывающуюся ткань. В ее голосе не было паники, был азарт. И это был самый ценный звук за последний месяц.
— Держи! Не сдавайся! Мы же команда! — я ответила, чувствуя, как на лбу выступает пот. Это была абсурдная, физическая борьба с материей, и она была идеальна. Не было места мыслям о нем, о Кате, о разбитой жизни. Была только эта дурацкая палатка, которая должна была встать.
С третьей попытки, с моим нецензурным бормотанием, которое я делала тише, чтобы Лиза не расслышала, и ее радостными воплями, конструкция наконец обрела форму и устойчивость. Мы стояли перед своим сине-желтым творением, тяжело дыша, и смотрели на него, как на Эверест.
— Ура! Мы справились! — Лиза подпрыгнула и врезалась мне в объятия. Я поймала ее, прижала к себе, вдыхая запах детского шампуня, леса и свободы. Настоящей, простой свободы от четырех стен, пропитанных горем.
Мы разожгли костер. Вернее, я полчаса пыталась его разжечь по всем правилам «интернета для начинающих выживальщиков», пока Лиза скептически наблюдала. В конце концов, я сдалась и подожгла огневое средство, которое купила про запас. Огонь весело затрещал.
— Мама-пироманка, — ухмыльнулась Лиза, нанизывая на палку зефир.
— Молчи, а то останешься без ужина, — огрызнулась я, но улыбка не сходила с моего лица.
Темнело. Небо из синего превратилось в индиго, затем в черный бархат, усыпанный бриллиантами. Мы лежали на расстеленном спальнике, укрытые вторым, и смотрели вверх. Лес шумел темным, незнакомым шумом, но он не пугал, а словно обнимал.
— Мама, а что там, на других звездах? — спросила Лиза тихо.
— Не знаю. Возможно, там тоже кто-то смотрит на свою звезду и думает о нас.
— Папа сейчас тоже на звезды смотрит?
Вопрос повис в воздухе, острый, как шишка, упавшая с дерева. Но боль от него была уже не острой, а тупой, привычной.
— Не знаю, Лиз. Может быть. А может, смотрит телевизор.
— А мы лучше. Мы здесь.
— Да, — я обняла ее крепче.






