Хирург посмотрел на него, на его разбитое лицо, синяки, и, кажется, что-то понял.
— Пойдём, — сказал он коротко. — На минуту. Через стекло.
Тимур обернулся на меня, ища разрешения. Я кивнула. Он исчез за дверью реанимации.
Катя села рядом, взяла мою руку.
— Всё будет хорошо, — сказала она тихо. — Теперь всё будет хорошо.
— Откуда ты знаешь? — прошептала я.
— Потому что хуже уже было, — она грустно усмехнулась. — А мы всё ещё здесь. И мы вместе.
Я посмотрела на неё, на Дениса, который стоял у окна и смотрел на нас с такой теплотой, что хотелось плакать, и вдруг поняла: она права. Самое страшное осталось позади. Не только операция. Вся эта бесконечная череда ошибок, обид, предательств — она закончилась там, на мокрых рельсах, когда две фигурки сплелись воедино под светом приближающейся электрички. И теперь начиналось что-то новое. Что-то, построенное не на иллюзиях, а на крови, слезах и чудесном, необъяснимом прощении.
Через полчаса вернулся Тимур. Он был бледный, но глаза его сияли.
— Она открыла глаза, — выдохнул он. — Всего на секунду. Но она меня увидела. Она улыбнулась. Мне. Губами, чуть-чуть. Но она улыбнулась.
Я разрыдалась. В голос, как ребёнок. Денис обнял меня, прижал к себе, и я чувствовала, как его сердце колотится так же сильно, как моё. Катя плакала рядом, не скрывая слёз. Тимур стоял, прислонившись к стене, и по его разбитым щекам тоже текли слёзы — впервые за всё время, что я его знала.
Мы плакали все. Впятером. В этом дурацком больничном коридоре, под мерный писк аппаратов и запах хлорки. Плакали от облегчения, от усталости, от невозможного, выстраданного счастья. Потому что Лиза будет жить. Потому что мы все, такие разные, сломанные, ошибавшиеся, — мы были здесь. Вместе. И это "вместе" стоило всех пережитых кошмаров.
Дверь палаты, где лежал Сергей, приоткрылась. Оттуда выглянула медсестра.
— Есть кто из родственников Сергея? Он пришёл в себя. Спрашивает.
Мы переглянулись. Катя встала первой.
— Я схожу, — сказала она тихо. — Если вы не против.
Я кивнула. Она была его бывшей женой, матерью его младшей дочери. У неё было больше прав, чем у меня.
Катя скрылась за дверью. А мы остались ждать. Ждать, когда можно будет увидеть Лизу. Ждать, когда всё окончательно устаканится. Ждать новой жизни, которая начиналась прямо сейчас, в этом прокуренном, усталом, но таком родном больничном коридоре.
Денис наклонился к моему уху.
— Я люблю тебя, — прошептал он. — Просто чтобы ты знала. Не завтра, не после. Прямо сейчас. Люблю.
Я повернулась и поцеловала его. Прямо там, при всех, при Тимуре, при пробегающих мимо медсёстрах. Потому что это было единственное, что имело смысл. Любовь. Та, которая выжила. Та, которая не предала. Та, которая была готова отдать часть себя ради чужого ребёнка. Моя любовь. Наконец-то настоящая.






