Мы обнялись втроём — я, Катя и Тимур — посреди больничного коридора, под зелёными лампами и равнодушным писком аппаратов. Чужие друг другу люди, связанные кровью, ошибками, болью и общей любовью к одной маленькой девочке, которая сейчас боролась за жизнь там, за дверями реанимации. И в этом объятии было что-то такое, что невозможно передать словами. Прощение, может быть. Или надежда. Самая последняя, самая отчаянная.
Светлая полоса
Светлая полоса
(Операционная. Четыре часа спустя.)
Я сидела в том же коридоре, вцепившись в край пластикового стула так, что пальцы онемели. Рядом — Катя, бледная, с красными глазами, но держащаяся. Тимур метался вдоль стены, как заведённый, не в силах сидеть на месте. Денис принёс кофе, который никто не пил, и теперь стоял у окна, вполоборота, готовый в любой момент сорваться, если понадобится.
Сергей был в операционной уже четыре часа. Четыре часа, как его увезли на каталке. Перед тем как дверь закрылась, он поймал мой взгляд. В его глазах не было той прежней злобы или страха. Была какая-то обречённая решимость и, кажется, мольба. О чём? О прощении? Я не знала. Я просто кивнула ему. Один раз. Он закрыл глаза и кивнул в ответ.
Дверь распахнулась так резко, что мы все вздрогнули. Вышел хирург — уставший, с красными от бессонницы глазами, в зелёной пижаме, забрызганной кровью. Моё сердце остановилось.
— Операция прошла успешно, — сказал он, и эти слова были самой прекрасной музыкой на свете. — Орган прижился. Девочка стабильна. Сейчас её переведут в реанимацию, под наблюдение. Сутки-двое критических, но шансы очень высоки.
Я всхлипнула и сползла по стене, не в силах стоять. Катя подхватила меня, и мы повисли друг на друге, две женщины, которые когда-то ненавидели друг друга, а теперь держались, как сёстры. Тимур закрыл лицо руками и застыл, его плечи вздрагивали. Денис подошёл, положил руку мне на голову, просто погладил по волосам, и от этого прикосновения стало легче дышать.
— А Сергей? — спросила Катя, вытирая слёзы. — Как он?
Хирург устало кивнул.
— Донор в порядке. Операция прошла штатно. Часть печени изъята, он будет восстанавливаться. Месяц-два, и всё придёт в норму. Сейчас его тоже переведут в палату, под наблюдение. Можете навестить, но не все сразу и недолго.
Я смотрела на дверь, за которой сейчас боролись за жизнь две части одного целого — отец и дочь. И впервые за долгие годы я не чувствовала к Сергею ничего, кроме... благодарности? Нет. Скорее, какого-то горького, выстраданного покоя. Он сделал это. Несмотря на страх, несмотря на свои сомнения, он лёг под нож. Может быть, это ничего не меняло между нами. Но это меняло всё для Лизы.
— Можно... можно мне к ней? — спросил Тимур, шагнув к врачу. Его голос дрожал. — Я только посмотрю. Я не буду мешать.






