Он смотрел на нас, и в его глазах была такая нежность, такая боль и такое облегчение, что я поняла: этот человек — мой. Навсегда. Что бы ни случилось.
Фары электрички всё ещё горели, освещая эту странную, страшную и невероятно тёплую сцену. Семья, собранная из осколков, сплетённая из боли и ошибок, лежала в грязи на путях, обнимая друг друга. И в этом не было ничего страшного. В этом была жизнь. Самая настоящая. Которую мы чудом не потеряли.
Ты серьезно?!
Ты серьезно?!
(Реанимация. Третьи сутки.)
Я сидела на пластиковом стуле в больничном коридоре, вцепившись в бумажный стаканчик с остывшим кофе, который уже никто не пил. Третьи сутки. Три дня, как мы дежурим здесь, сменяя друг друга у дверей реанимации. Три дня, как я вижу Лизу только через стекло — бледную, опутанную трубками, с мониторами, пищащими над головой.
Внутреннее кровотечение. Разрыв селезёнки. Такой диагноз поставили врачи после той ночи на путях. Селезёнка не выдержала. Её удалили экстренно, в первую же ночь. Но начались осложнения. Печень. Она не справлялась. Организм, и без того ослабленный стрессом и переохлаждением, отказывался работать.
— Нужна трансплантация, — сказал хирург на вторые сутки, глядя куда-то мимо нас. — Часть печени. Чем быстрее, тем лучше. Без этого мы её не вытащим.
Мир рухнул снова. Только теперь это была не метафора.
Началась гонка с анализами. Обследовали всех. Меня. Сергея. Тимура (он, несмотря на свои травмы, рвался первым, но его даже не стали слушать — несовершеннолетний). Катю. Даже Денис сдал кровь, хотя никто его не просил.
И вот сегодня пришли результаты.
Я сидела в коридоре, когда появился Сергей. Он шёл медленно, с каким-то листом бумаги в руке, и лицо у него было странное — не радостное, не облегчённое. Какое-то... отсутствующее.
— Подходит, — сказал он глухо, остановившись напротив. — Я подхожу. Группа крови, тканевая совместимость... идеально.
Я вскочила, готовая броситься ему на шею. Наконец-то! Наконец-то есть надежда!
— Слава богу! Серёжа, это же...
— Я не уверен, — перебил он, и его слова повисли в воздухе, как ледяной душ.
Я замерла, не веря своим ушам.
— Что?
Он отвёл глаза. Посмотрел в окно, на серое, зимнее небо.
— Операция сложная. Для донора тоже. Риски, последствия... Мне нужно подумать.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё обрывается. Не от боли — от ледяного, нечеловеческого ужаса. Он сомневался. Отец Лизы сомневался, стоит ли спасать собственную дочь.
— Ты... ты шутишь? — мой голос был тихим, хриплым. — Сергей, это наша дочь. Она умирает. Ей нужна твоя помощь. Часть твоей печени, которая вырастет обратно через пару месяцев. А ты говоришь "подумать"?
— Ты не понимаешь, — он наконец посмотрел на меня, и в его глазах была какая-то затравленная, дикая тоска. — Это серьёзно. Осложнения могут быть.






