А пока оставалось только ждать. И верить. Что уж теперь эта семья, собранная по кусочкам, не развалится окончательно.
Я стояла, прижавшись к Денису, и чувствовала, как его рука обнимает меня за плечи — надёжно, твёрдо, как единственная опора в этом рушащемся мире. Сергей всё ещё стоял, закрыв лицо руками, переваривая свой позор. Катя молчала, глядя на него так, будто видела перед собой не человека, с которым прожила несколько лет, а нечто чудовищное, незнакомое.
И тут Денис мягко отстранился.
— Я сейчас, — сказал он тихо. — Подождите.
Он не объяснил, куда идёт. Просто развернулся и зашагал по коридору в сторону ординаторской. Я смотрела ему вслед, чувствуя смутную тревогу, но сил спросить уже не было. Всё, что оставалось — ждать.
Он вернулся через десять минут. В руке — какие-то бумаги. Лицо спокойное, сосредоточенное, как всегда, когда он решал сложную инженерную задачу. Но в глазах горел тот самый огонь, который я видела в ночь нашей первой настоящей встречи, когда он открывал мою захлопнувшуюся дверь.
— Я поговорил с врачом, — сказал он, подходя к нам. — Мои анализы... они не идеальные, но совместимость есть. Достаточная для трансплантации. Если Сергей откажется или если возникнут проблемы, я готов. Прямо сейчас иду подписывать согласие.
Тишина стала абсолютной.
Катя медленно повернула голову и уставилась на него с таким изумлением, будто он только что сообщил, что умеет летать. Тимур, всё это время стоявший у стены, выпрямился, и его лицо, искажённое синяками, вдруг стало почти детским — растерянным, непонимающим.
— Вы... вы готовы? — выдавила Катя. — Но почему? Она же... она вам никто. Чужая девочка.
Денис посмотрел на неё спокойно, без тени пафоса.
— Она дочь Анны. Этого достаточно. И вообще, неважно, чей ребёнок. Важно, что ребёнку нужна помощь. Если я могу помочь — я помогу. Всё просто.
"Всё просто". Он сказал это так, будто речь шла о том, чтобы одолжить зонт или донести сумку. У меня подкосились ноги. Я прислонилась к стене, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза, но теперь это были не слёзы отчаяния. Что-то другое. Что-то огромное, тёплое, разрывающее грудную клетку.
А потом раздался голос Сергея.
Он опустил руки от лица, и я увидела его глаза. В них не было благодарности. Не было облегчения. Только злоба. Глубокая, чёрная, закипающая злоба человека, которого только что публично унизили, показав, что другой может быть лучше.
— Ты, значит, герой? — процедил он, делая шаг к Денису. — Решил в белом пальто прискакать? Чтобы все видели, какой ты благородный, а я — последняя тварь?
Денис не дрогнул. Он просто смотрел на Сергея с тем же спокойствием, с каким говорил с Катей.
— Я ничего не решал. Я просто предлагаю помощь. Если она нужна.
— Помощь?! — голос Сергея сорвался на хриплый, истеричный фальцет.






