Я…
— Санни, ты меня вообще слушаешь? — Голос Кирилла прорывается сквозь гул турбин и шум крови в моих ушах.
Медленно, дав себе время напялить на лицо маску глупой счастливой рыбки, поворачиваю к нему голову.
Евсеев-младший сидит в соседнем кресле, листая что-то в айпаде. Выглядит раздраженным. Вчера вечером ему кто-то позвонил, он побледнел, начал поливать кого-то отборным матом, а потом заявил, что у нас форс-мажор и нам срочно нужно возвращаться домой. А сразу после этого позвонил отец, добив меня новостью о том, что нашему семейству нужно всем комплектом посветить лицами на дне рождения важного министра. Так моя мечта упасть в руки к Доберману, сломала крылья, даже толком не взлетев.
— Да, Кирилл, — слабо киваю, делая глоток шампанского, пытаясь вспомнить, что он там бубнил. Что-то про то, что его семья тоже будет у министра? — Я так рада, что мы появимся вдвоем.
— Постарайся выглядеть поживее, а не как… — Он кривится и тычет взглядом в мой живот — я старалась показывать адское страдание и муки от критических дней, чтобы у него даже мысли не возникало снова попытаться до меня дотронуться.
— Я буду само очарование, и тебя не подведу, — выдаю еще одну заранее заготовленную сериальную фразу.
И все-таки украдкой достаю телефон, воткнув в ухо наушник.
Мое тело ноет от напряжения уже вторые сутки, а низ живота сводит тягучей, сладкой судорогой каждый раз, когда я вспоминаю «Хочу ебать тебя так, чтобы скулила…»
Господи. Мамочки.
Я сжимаю бедра, ерзая в широком кожаном кресле. Только от одной мысли об этом мурашки устраивают марафон на моем теле, носясь от пяток до ушей и обратно со скоростью выше, чем скорость света. Я скучаю по нему так сильно, что это причиняет физическую боль.
Остаток полета тянется невыносимо долго. Когда шасси наконец касаются бетонки, я готова сама открыть дверь и выпрыгнуть на ходу.
Мы проходим через VIP-терминал. Никаких очередей, никаких толп. Стеклянные раздвижные двери бесшумно разъезжаются, впуская в кондиционированный холл терминала душный августовский воздух столицы.
Я поднимаю глаза… и мир вокруг перестает существовать.
Аггер стоит у выхода.
Высокий. Широкоплечий. Охуенный — официально.
Черная узкая футболка, брюки с идеальными стрелками, лаконичный пояс, туфли.
Кожа моего Добермана стала более смуглой, как будто это не я, а он валялся пять дней на пляжах Ниццы.
Его взгляд, как всегда скрывают «авиаторы», но я все равно чувствую на себе присваивающий меня взгляд.
Сердце делает сальто и я, забыв о Кирилле, охране и терминале, делаю один торопливый шаг вперед. Меня тянет к нему невидимым магнитом. И чем я ближе — тем отчетливее вижу напрягшуюся челюсть и желваки, «танцующие» под аккуратной щетиной.






