Папа всегда говорил, что это просто формальность и моя жизнь ровным счетом никак не менялась.
— Мне нужно в душ, — беру себя в руки.
Мы мимолетно целуемся, и ощущение его колючек на своем подбородке действует лучше всякого успокоительного.
В ванной кое-как привожу себя в порядок, наношу немного тональника на пару красных пятнышек на шее, оставленных аггерскими зубами, хотя все равно кажется, что у меня на лице написано, что меня очень вкусно жарили всю ночь и… пару часов назад.
Я спускаюсь вниз — Аггер с каменным лицом уже возле дверей кабинета. Ни намека на то, что совсем недавно он был голым и горячим в моих объятиях, но сейчас я не обижаюсь — мне достаточно обмена взглядами и того, как он мимолетно мажет взглядом по моей шее. Безошибочно угадывая место укуса, скрытое тональником. А когда прохожу мимо, его рука на долю секунды задевает мою — легко, совершенно незаметно постороннему взгляду, но я считываю в этом жесте такое необходимое сейчас: «Я здесь, ничего не бойся».
В кабинете так накурено, что хоть топор вешай. Отец сидит за столом, выглядя, мягко говоря, не очень: сигарета в пальцах подрагивает, под глазами залегли мешки. Сейчас он меньше всего похож на человека, который отдыхал весь день. Скорее уж, как на человека, который занимался решением каких-то проблем. И не похоже, чтобы успешно.
Он не один — за столом сидят те двое в дорогих серых костюмах. Открытый стальной чемоданчик лежит на столике, перед каждым — стопки бумаг и ноутбуки. Я сначала выдыхаю, потому что все это скорее похоже на очередное подписание какой-то бумажки, а потом — снова напрягаюсь, потому что похоже все равно как-то странно.
— Пап? — останавливаюсь у порога. — Что-то… случилось?
Отец машет рукой, предлагает сесть.
Один из мужчин — лысоватый, в странных очках — объясняет, что они здесь для того, чтобы оптимизировать семейные активы Захаровых. Отец объясняет, что это надо сделать прямо сейчас, потому что потом может быть «не до того». Мою попытку уточнить, что именно будет потом, обрывает на подлете и смотрит тем самым взглядом, которым обычно ставит точку в любых разговорах.
Внутренняя тревога нарастает с утроенной скоростью. Я ничего не понимаю в бизнесе отца, но слово «оптимизация» в этом доме обычно означает «спрятать деньги так, чтобы налоговая не нашла».
— Я решил открыть несколько трастовых фондов и счетов. На твое имя, Александра.
— Зачем? — Я округляю глаза. — У меня есть карта, мне хватает.
— Это не на карманные расходы, Санни. — Отец морщится. — Это… считай, что семейный резерв. Я больше никому кроме тебя не доверяю, понимаешь?
На мгновение маска непробиваемого бизнесмена спадает с его лица, обнажая панику.






