— Хорошо, Аггер, шуруй в оружейку. Полчаса на сборы.
Я иду по длинному коридору базы, каждый шаг отдается в башке колокольным звоном.
Нужно сосредоточиться на деле, но пока «лучше всего» сосредоточиться получается только на глазах Санни, когда она увидит меня «во всей красе». «Привет, Соска, я тут немного крысятничал у тебя в доме, ты как, не обижаешься?» Потому что для нее я предатель — как ни крути. Причем дважды — сначала, потому что пробрался в дом, прикидываясь ее охранником, а теперь — потому что предаю нашу мечту о тихой жизни.
— О, какие люди, — смеется кто-то из парней. — Я спокойней, что с нами танки.
Честно говоря, я вообще в душе не ебу, кто это — это не мои парни, которых я узнаю по ушам, но рожи плюс-минус знакомые.
Натягиваю и застегиваю кевлар, разгрузку, активные наушники. Пистолет в кобуру на бедре, в руки — винтовку. Забытые ощущения тяжелого ствола в руках на этот раз нихрена не радуют. Когда краем глаза кошусь на свое отражение, взгляд убийцы уже на месте, черный камуфляж сидит, как влитой. А в голове все равно тот вечер в полях с подсолнухами и вкус проклятых персиков, ставших вкуснее, потому что ел их, как верный пес из ее рук.
Вот тебе и «верный пес», Аггер.
Я прячу это воспоминание — хоть оно и не имеет веса и формы — под разгрузку, под бронеплитку. Пусть лежит там, как напоминание о том, что маленькая живая и человеческая часть меня все еще где-то существует и даже борется за жизнь.
— Готов, Аггер? — в дверях появляется первая основательно знакомая мне рожа — Леша Равский, Слоняра. Сегодня он командует штурмовой группой. — Пора грузиться.
Я проверяю магазин, щелкаю предохранителем — готов.
Мы выходим к фургонам. День почернел, ливень лупит, как перед апокалипсисом.
Сажусь в темное нутро машины, прислоняясь затылком к металлической стенке.
В ухе оживает гарнитура.
— Группа 1, проверка связи.
— Чисто.
— Группа 2?
— На связи.
Детали, как и обещал, выкладываю по дороге — точки входа приходится менять на ходу, чтобы обойтись малой кровью. Часть охраны сразу сложит лапки, но остальные будут сопротивляться до последнего — не за бабки, а за собственные жизни, потому что у большинства такой список «подвигов» в биографии, что попадать в лапы органов для них равносильно приговору на двести лет без права амнистии.
— Работаем жестко, ребята, — подводит черту Слоняра после моего короткого инструктажа по камерам и постам охраны — парочку Захаров усилил как раз несколько дней назад, перед прилетом Санни.
Фургон подпрыгивает на ухабах. Я прикрываю глаза всего на секунду, пытаясь воскресить в памяти запах ее волос и тот островок веснушек на коже. Каким-то образом это работает, потому что в носу появляется отчетливый запах ванильного пломбира.
Твою мать.






