На следующий день волонтёрки уже другие: коренастые пожилые женщины в белых шапочках с толстыми красными крестами. Одна из женщин приносит мне стакан чая – но, отхлебнув немного, я чувствую, как от сладкого мне дурнеет и кружится голова.
– Заберите, пожалуйста. Слишком много сахара.
– Вам тут что, ресторан? – Женщина явно обижена.
Но, посопев сердито, она вспоминает, что разговаривает с раненым, а они все контуженные и не в себе, – и, потеплев взглядом, приносит мне простой воды.
На койке в углу за казахом – дядька без ноги до колена. Он крепкий, под пятьдесят, с крупными чертами загорелого лица и жёсткими волосами. Похож на казачьего атамана. На лице у него постоянно насмешливое выражение.
Дядька этот – ЧВК-шник, вагнеровец. Провоевал четыре месяца. Был командиром взвода.
– От нашего первоначального состава не осталось никого, – рассказывает он. – Все 200 и 300. Я такое видел – не дай бог никому! Несколько городов штурмовал. Ни пули, ни снаряды меня не брали. Думал, и не возьмут. А подорвался – на мине. Знал же, что по обочинам ходить нельзя! У дороги самоделку замаскировали, а я был уставшим и не заметил…
Если и можно представить русского Рэмбо, то вот он. Похожий не на длинноволосого голливудского наёмника, а скорее на Степана Разина или Емельяна Пугачёва. Умеет стрелять из всех видов оружия. Выживал в ситуациях, в которых выжить невозможно. Представлен к ордену Мужества.
– Поеду домой, в Сибирь. Мать увижу. Позвонил ей – она счастлива, ждёт. А нога… Да чёрт с ней! Закажу протез, ещё в футбол играть буду.
Вот настоящий воин!
Но когда в палату приходят брать у всех тест на ковид – это обязательная процедура перед отправкой на лечение в другие госпиталя, – через пару часов результат нас обескураживает: у всех – чисто, а у нашего воина – плюсик. Все полетят на лечение в Москву, а его с отрезанной ногой переводят в ковидный госпиталь. Санитары надевают на дядьку одноразовую масочку – с таким же успехом эту масочку можно было надеть на лесного медведя, – сажают его в инвалидное кресло и увозят.
В
ечером нас должны эвакуировать санитарным бортом в Москву. Лежачих выносят на носилках во двор и складывают в штабеля внутри металлических каркасов. Я оказываюсь сверху – могу глядеть в небо и на покачивающуюся надо мной ветку дерева. И – наконец-то! – дышать свежим воздухом, а не табачным дымом.
Я лежу под деревом и думаю радостно и благодарно о том, что жив и могу смотреть на прекрасные ночные звёзды.
– Зашибись природа у нас! Куришь, браток?! – доброжелательно улыбается мне сосед, затягиваясь чем-то фантастически душным.
И весь наш штабель, и столпившиеся вокруг люди тоже принимаются дымить, потому что место у входа в госпиталь – это курилка.






