ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Григорий Кубатьян – путешественник, член Русского географического общества, военкор, участник СВО. Уроженец Петербурга, он объехал – автостопом, на велосипеде, на кораблях – половину мира, написал об этом несколько книг («Жизнь в дороге», «В Индию на велосипеде», «Великий африканский крюк», «От Мексики до Антарктиды» и др.), а осенью 2022-го ушёл добровольцем на СВО в батальон «Ахмат». «О биографии Григория Кубатьяна можно было б снять кино. Он колесил по всем континентам, бродяжничал по Индии, в Ираке во время войны сидел пленным в американском лагере, ходил на паруснике в кругосветку… Обычно такие люди – пересекающие планету наискосок, – живут по принципу “ни родины, ни флага”. Он же в скитаниях своих понял цену Отечеству – и ушёл воевать за то, что все мы утеряли. ... В книге “Осень добровольца”, бесхитростной как исповедь и предельно честной, есть многое – но точно нет зла, мстительности, ненависти, сведения счётов… Христианская книга простого советского парня Кубатьяна о русской беде, постигшей нас. …Но раз мы по-прежнему умеем писать добрые книги о войне – беда преодолима». (Захар Прилепин)

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сердобольная бабушка из христианской миссии ловко суёт мне под одеяло несколько вафелек и бутерброд с колбасой в пластиковом кулечке:

– В дороге поешь, сынок! Господи, дай тебе сил!

Я не хочу есть, меня тошнит. Особенно невыносим запах колбасы, затерявшейся под одеялом. Спелёнатый как мумия, я не могу пошевелиться и достать её.

Погрузка затягивается. Накрапывает дождь, я лежу под моросящими каплями, ещё и эта чёртова колбаса!.. Господи, дай мне сил!

…В аэропорту для осмотра пациентов в автобус заходит военный врач, молодой осетин с умным и серьёзным лицом.

– Что у вас? Сопроводительные документы давайте… Ясно… Рану показывайте… Живот и рука… Долетите? …Этого – ближе к хвосту, к реанимации.

Так он осматривает каждого. Из обрывков разговоров я понимаю, что лежачих мест в самолёте недостаточно, и кого-то могут отправить обратно в госпиталь: то ли самых тяжёлых, то ли, наоборот, лёгких, готовых потерпеть. Я волнуюсь: мне не хочется обратно.

– Что у вас? – спрашивает врач меня.

– Осколочная рана бедра. Сквозная. С ней всё хорошо.

– Да? Судя по намокшей повязке, я этого не вижу. В самолёте разряженный воздух. Станет хуже.

– Долечу, – шепчу я.

– Долетите, – хмурится врач. – Но я вас предупредил.

Вяло переругиваясь, кому нести тяжёлые носилки, а кому уже можно отдохнуть и покурить, парнишки-срочники вынимают носилки из «пазика» и несут в самолёт. Я надеялся, что поставят ненадолго на взлётной полосе, и я смогу отползти в сторону и освободить мочевой пузырь. Но несут сразу внутрь…

– В начало его, – указывает кто-то, и меня тащат мимо стеллажей с висящими на них ранеными бойцами. Если в санитарном «пазике» мы висели в три яруса, то здесь, в самолёте, – в четыре, плотно друг к другу. Лишний раз не повернёшься и не согнёшь колено, потому что рискуешь задеть висящего сверху:

– А-а-а, брат! Не делай так больше. В самую систему мне ногу воткнул!

Меня засунули в нижний ярус; надо мною покачиваются трое. И четверо висят напротив. А сколько ещё висит дальше по проходу? Полсотни или больше? Человеческая матрица. Это в кино достаточно одной таблетки, чтобы вырваться из такой. А у каждого из нас впереди – десятки таблеток и уколов.

Те, кто не висит в стеллаже, сидят вдоль борта: у кого ранена рука, у кого замотана голова или заклеен глаз. Пальцы нетерпеливо ныряют в карманы в поисках курева, но в самолёте нельзя курить, и за этим строго присматривают.

Ближе к кабине жарко. В госпитале мне посоветовали одеться теплее, и я был благодарен за этот совет, когда лежал в штабеле на улице и ждал погрузки. Но в самолёте – парилка, а раздеться так, чтобы не потревожить соседа сверху, я не могу, поэтому обливаюсь потом.