Сердобольная бабушка из христианской миссии ловко суёт мне под одеяло несколько вафелек и бутерброд с колбасой в пластиковом кулечке:
– В дороге поешь, сынок! Господи, дай тебе сил!
Я не хочу есть, меня тошнит. Особенно невыносим запах колбасы, затерявшейся под одеялом. Спелёнатый как мумия, я не могу пошевелиться и достать её.
Погрузка затягивается. Накрапывает дождь, я лежу под моросящими каплями, ещё и эта чёртова колбаса!.. Господи, дай мне сил!
…В аэропорту для осмотра пациентов в автобус заходит военный врач, молодой осетин с умным и серьёзным лицом.
– Что у вас? Сопроводительные документы давайте… Ясно… Рану показывайте… Живот и рука… Долетите? …Этого – ближе к хвосту, к реанимации.
Так он осматривает каждого. Из обрывков разговоров я понимаю, что лежачих мест в самолёте недостаточно, и кого-то могут отправить обратно в госпиталь: то ли самых тяжёлых, то ли, наоборот, лёгких, готовых потерпеть. Я волнуюсь: мне не хочется обратно.
– Что у вас? – спрашивает врач меня.
– Осколочная рана бедра. Сквозная. С ней всё хорошо.
– Да? Судя по намокшей повязке, я этого не вижу. В самолёте разряженный воздух. Станет хуже.
– Долечу, – шепчу я.
– Долетите, – хмурится врач. – Но я вас предупредил.
Вяло переругиваясь, кому нести тяжёлые носилки, а кому уже можно отдохнуть и покурить, парнишки-срочники вынимают носилки из «пазика» и несут в самолёт. Я надеялся, что поставят ненадолго на взлётной полосе, и я смогу отползти в сторону и освободить мочевой пузырь. Но несут сразу внутрь…
– В начало его, – указывает кто-то, и меня тащат мимо стеллажей с висящими на них ранеными бойцами. Если в санитарном «пазике» мы висели в три яруса, то здесь, в самолёте, – в четыре, плотно друг к другу. Лишний раз не повернёшься и не согнёшь колено, потому что рискуешь задеть висящего сверху:
– А-а-а, брат! Не делай так больше. В самую систему мне ногу воткнул!
Меня засунули в нижний ярус; надо мною покачиваются трое. И четверо висят напротив. А сколько ещё висит дальше по проходу? Полсотни или больше? Человеческая матрица. Это в кино достаточно одной таблетки, чтобы вырваться из такой. А у каждого из нас впереди – десятки таблеток и уколов.
Те, кто не висит в стеллаже, сидят вдоль борта: у кого ранена рука, у кого замотана голова или заклеен глаз. Пальцы нетерпеливо ныряют в карманы в поисках курева, но в самолёте нельзя курить, и за этим строго присматривают.
Ближе к кабине жарко. В госпитале мне посоветовали одеться теплее, и я был благодарен за этот совет, когда лежал в штабеле на улице и ждал погрузки. Но в самолёте – парилка, а раздеться так, чтобы не потревожить соседа сверху, я не могу, поэтому обливаюсь потом.






