– Здорово, братишка! Как ты? – улыбается мне со второго яруса напротив весёлый голубоглазый парень, похожий на Арамиса; такие нравятся девушкам.
Я видел его в госпитале в Стаханове; тоже «ахматовец», и тоже попал в замес, когда мы удерживали прорыв неприятеля. Ему повезло меньше, чем мне: осколок раздробил кость. Теперь на его ноге выросла футуристическая система из палок и шарниров – аппарат Илизарова.
– Ахмат? – тянет мне руку красивый смуглый парень, лежащий напротив меня; узбек или таджик. – Я – музыкант.
Я жму руку. Понятно, вагнеровец. Что-то начинаю говорить ему, но он печально мотает головой:
– Я тебя не слышу… Танк…
Парень контужен и оглох. Он даёт мне бутылку с водой, я делаю небольшой глоток и передаю её Арамису.
Двигатель гудит, обещая скорый взлёт, но мы не взлетаем.
– Братик, а туалет здесь есть? – спрашиваю я у стоящих в проходе ботинок авиамеханика.
– Откуда? Два часа всего лететь. Потерпи.
И я терплю. Меня тошнит: от жары, от тесноты, от головной боли.
Подошедший врач вкладывает «музыканту» в уши кусочки бинта: десантный самолёт не герметичен – при перепаде высот может пойти кровь.
Наконец, люк закрывают, и мы взлетаем. С набором высоты у меня закладывает уши, и я пытаюсь «продуваться», как учил тренер по дайвингу: зажимаю нос, надуваю щёки, но это плохо помогает.
В какой-то момент понимаю, что сейчас потеряю сознание. Перед глазами идут круги. Найдя висящую на потолке между труб тусклую лампу, начинаю молиться ей. Другой иконы всё равно нет, а Бог – это всё-таки свет. Прошу Его помочь мне выдержать этот путь.
Проваливаюсь в забытьё – и прихожу в себя, лишь услышав, как скрипят открывающиеся шасси. Мы в Москве.
В открывшийся люк заходят люди: офицеры, врачи в тёплых куртках поверх белых халатов, деловитые женщины со списками в руках.
В первую очередь выносят тяжёлых – их сразу забирают реанимационные машины. Мы – в конце очереди.
По проходу бежит девушка, испуганно заглядывает в лица раненых, смотрит на меня, понимает: «не он» и мчится искать «его».
Смуглый вагнеровец, показав мне пустую пластиковую полторашку, делает жест рукой: отрезать.
– Лю-ю-юди! – кричу я топчущимся в проходе ногам. – У кого есть нож? Сил терпеть нет!
Чья-то рука подхватывает бутылку – и возвращает с прорезью нужного размера. Накрывшись одеялом, заполняю бутылку наполовину. Её очищают, и я передаю соседу. Давно я не испытывал такой радости от простого физиологического действия!
Женщина-врач, заглядывая в списки, командует, кого и в какой очерёдности снимать.






