ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Григорий Кубатьян – путешественник, член Русского географического общества, военкор, участник СВО. Уроженец Петербурга, он объехал – автостопом, на велосипеде, на кораблях – половину мира, написал об этом несколько книг («Жизнь в дороге», «В Индию на велосипеде», «Великий африканский крюк», «От Мексики до Антарктиды» и др.), а осенью 2022-го ушёл добровольцем на СВО в батальон «Ахмат». «О биографии Григория Кубатьяна можно было б снять кино. Он колесил по всем континентам, бродяжничал по Индии, в Ираке во время войны сидел пленным в американском лагере, ходил на паруснике в кругосветку… Обычно такие люди – пересекающие планету наискосок, – живут по принципу “ни родины, ни флага”. Он же в скитаниях своих понял цену Отечеству – и ушёл воевать за то, что все мы утеряли. ... В книге “Осень добровольца”, бесхитростной как исповедь и предельно честной, есть многое – но точно нет зла, мстительности, ненависти, сведения счётов… Христианская книга простого советского парня Кубатьяна о русской беде, постигшей нас. …Но раз мы по-прежнему умеем писать добрые книги о войне – беда преодолима». (Захар Прилепин)

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Мы пообещали и вышли с вокзала. Вокруг было темно. Шли через парк. Мишка предлагал пойти ещё куда-то, но я устал от приключений – и с тоской думал о том, как избавиться от беспокойного друга и вернуться домой к родителям.

– У тебя дома есть что пожрать? Тогда пошли к тебе, – разрешил он.

Я вообразил, как представляю родителям нового друга Мишку, хулигана и вора, стоящего на учёте в милиции и в каких-то сомнительных лечебных учреждениях. Что они скажут на это? По дороге раздумывал, не броситься ли мне бежать в темноту проходных дворов. Но не решился, это было бы предательством, после того как Мишка сам пришёл за мной в милицию.

В подъезде я долго шёпотом внушал Мишке, что идти к нам в квартиру нельзя. Что родители сидят дома злые и, наверное, будут меня бить. Я действительно опасался родительского гнева за позднее возвращение, но на всякий случай сгустил краски.

– Ладно, бутерброд хотя бы вынеси… – согласился подождать Мишка.

На пороге квартиры повисло тягостное молчание.

– Где был? – холодно спросил отец. – Заходи, что стоишь. И дверь закрой.

Родители меня допрашивали, я врал что-то неубедительное, а сам думал о Мишке, ждущем в тёмном подъезде. Мне хотелось отнести ему еды, ведь своих – не бросают! Но было стыдно и страшно показывать его, ободранного и беззубого, родителям. Что же делать? Мои душевные терзания прервал звонок в дверь. Отец открыл её. На пороге стоял Мишка, сердитый и жалкий одновременно:

– Дайте булки, а?… А то я там жду-жду…

Опешившие родители разрешили мне вынести товарищу хороший кусок батона. Я виновато улыбнулся Мишке, тот сунул батон в карман, угрюмо хмыкнул и ушёл в темноту вниз по лестнице. Гораздо более одинокий, чем я сам.

Больше я его никогда не видел.

На следующий день я пошёл в школу, решив, что с хулиганством покончено. Я не хотел стать таким, как Мишка. Мне было плохо в школе, а Мишке – во всём мире.

Вернувшись в располагу, я чувствую страшную усталость от грязи. Обувь, штаны, куртка – всё измазано в глине. Я не мылся больше недели, не менял и не снимал одежду, спал прямо в ней.

Солнце едва встало, парни ещё отдыхают, – а я отправляюсь стирать вещи. Бойцов в роте много, поэтому вода быстро заканчивается. На дне баков осталось немного жидкости с плавающими листьями, – и я надеюсь успеть постираться.

Один раз заливаешь в тазик ледяную воду для стирки, один – для полоскания. Больше нельзя – другим не хватит.

Постирав вещи, я остаюсь без штанов. Вернувшиеся с боевого задания бородатые мужики дефилируют по располаге в легкомысленных термолосинах, уместных скорее на подмостках «Евровидения», чем в военной части.