– Отдай, отдай! – тянул я клизму, чтобы снова наполнить её молоком, на этот раз – клубничным; но котенок цеплялся за неё лапами и не отпускал.
Вскоре он научился пользоваться блюдцем. А затем я решил, что пить одно сладкое молоко для котёнка вредно, сунул существо за пазуху и понёс на рынок, чтобы поискать другой еды.
– Миу-миу! Кот! Кот! – развеселились вьетнамские торговки.
Они же придумали ему имя – Чуп-чуп, что можно перевести как Царапка. Торговки собрали мешок рыбных потрохов и голов, и я сварил Чуп-чупу первый в его жизни суп.
Котенок наелся ухи, но потом пошёл в угол, обнял и лизнул ненужную уже клизму. Что-то он видел в ней родное, материнское.
Чуп-чуп освоил дом и сад, устроил подкоп под мой любимый куст с красными шишками, научился забираться на манговое дерево, выяснил, где находятся границы нашего участка и где хранят продукты соседи.
Через месяц мы с женой покинули Вьетнам. Сдали дом нашему товарищу. К дому прилагалось обременение – подросший кот. Товарищ обещал кота кормить.
Вскоре он прислал нам снимок здоровенного чудовища пиратского вида. Сиротинушка Чуп-чуп уже не гулял одиноко по саду, а носился по берегу моря, самостоятельно ловил крабов и воровал рыбу у сердитых вьетнамских рыбаков. На всём побережье Южно-Китайского моря не было кота отчаяннее.
Утреннее построение в коридоре располаги.
С передовой вернулся Белуга. Вид у него усталый и сердитый.
Ротный ругает тех, кто распространял слухи о потерях. Ругает ЛНР-овцев, которых в критический момент не оказалось на позиции: по рации они утверждали, что находятся там, а после выяснилось, что «там» – это в пяти километрах в стороне. Ругает снайпера-татарина с позывным Киллер, который перешёл в соседнюю роту, потому что торопился принять участие в штурме.
– Падать надо было и лежать! – кричал Белуга. – А он – стоял! Теперь «двухсотый». Вам говорю: если не научитесь падать, враг научит. Но для вас поздно будет!
Расходимся подавленные.
Под иконостасом в конце коридора зажигают свечи в память об убитых. Татарин был мусульманином, но всё же нашим товарищем.
На войне грустить нельзя. И даже запрещено.
От грусти нас отвлекает Тайга, появившийся с хорошими новостями: на крыше высотки в соседнем дворе ловится телефонный сигнал и даже есть интернет. Одно время связь отключали в этой части республики, чтобы не пользовались наводчики. Теперь включили снова.
Надев разгрузки и снарядив автоматы, мы отправляемся обновлять мессенджеры, которые молчали три недели.
Подниматься на полуразрушенную высотку нужно пешком по заваленной мусором лестнице: лифт не работает. В броне идти тяжело, но я это воспринимаю как тренировку. Зато в бою смогу в ней бегать и прыгать.






