Электрический свет! А как же маскировка?! Но стёкла в доме отсутствуют, оконные рамы затянуты коврами: свет не пробьётся.
– Что-нибудь вам нужно? Продукты, вода?
– Продукты есть. Гуманитарку на той неделе раздавали. Воду военные привозят.
Я обещаю принести ещё продуктов, но разговор не клеится. Я стесняюсь гражданских, а они меня побаиваются: мало ли, ходит, интересуется, а потом проблемы начнутся.
Мне хочется расспросить их о жизни, об отношении к войне, к приходу России, о том, как пережили штурм города. Но когда вооружённый человек задаёт вопросы, это не интервью, а допрос. И я заранее знаю, что мне ответят что-то односложное, осторожное.
Однажды на курсы известного российского фотографа, проводившего мастер-класс в Африке, пришёл богатый студент. Он буквально воспринял совет найти «фиксера» – местного авторитетного человека, способного провести в деревню и договориться с местными жителями о съёмке (иначе селяне могут оказаться не слишком приветливыми). В качестве фиксера студент (деньги позволяли!) нанял местного криминального авторитета, чуть ли не полевого командира. Съёмка аборигенов выглядела так: вооружённые люди выбивали дверь хижины, вытаскивали несчастного жильца во двор и кричали: «Снимайте, сэр! А ты не шевелись, гад, а то убьём!». Студент сам был не рад тому, во что ввязался, – но было поздно, приходилось фотографировать…
Такого интервью я не хотел бы. Но женщина не против поговорить с солдатом:
– Живём неплохо. Нас в доме четверо. Мы вдвоём, ещё мужчина этажом выше и дед в соседнем подъезде.
– А обстрелы?
– Мы привыкли. Когда штурм был, хоронили людей из нашего подъезда прямо здесь – в огороде. Ну, так… слегка засыпали землёй, как могли. Когда лето началось, запах пошёл, пришлось перезахоранивать. А сейчас ничего, спокойнее.
Находиться на линии фронта даже военному тяжело, а для мирных жителей – это трагедия. И всё же некоторые отказались уезжать. В городе их около четырёхсот человек. И ещё двести в ближайших к городу деревнях. Ни магазинов, ни транспорта, ни электричества, ни связи. И диктат военных: в том смысле, что ты для них – помеха. Носятся танки и тяжёлые самоходные установки, а ты крутишься на своём велосипедике с сумками, рискуя попасть под гусеницы.
– Многие в Луганск уехали или в Россию. Но мы не можем. Если уедешь, назад не пустят: особая зона. Квартиры наши пропадут. Пока здесь живём, нас не трогают.
Отчасти их можно понять. Уедешь – останешься без жилья, без имущества, без работы. А если ты мужчина, в республиках тебя сразу мобилизуют и отправят на фронт. Будешь так же жить под обстрелами, но не дома, а в холодном окопе.
На воротах домов и на дверях квартир, где остались жильцы, пишут большими буквами: «Здесь живут люди».






