ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Машина несётся по мокрому шоссе, и Маргарита цепляется за ремень безопасности, пока незнакомый молодой человек с резкими скулами выруливает в поток, смеясь над возмущёнными сигналами сзади. Он называе... Невеста Волка Зоя Берг Машина несётся по мокрому шоссе, и Маргарита цепляется за ремень безопасности, пока незнакомый молодой человек с резкими скулами выруливает в поток, смеясь над возмущёнными сигналами сзади. Он называет её мамулей, хотя свадьба его отца с ней ещё не состоялась, и сообщает, что она почти труп. За окном мокрый город, час назад она сидела в другом кресле — тоже не могла бежать, тоже молчала, тоже подписывала то, что ей подсунули. Теперь она в машине сына своего жениха, и он вламывается в повороты так, будто у него личные счёты с физикой. Маргарита — учительница литературы, дочь игрока, которая проснулась невестой олигарха. Она привыкла разбирать чужие драмы по актам, а не жить внутри них. Её отец проиграл то, чего не было, и теперь она — товар, которого не выбирают по красоте, а берут по надёжности: у неё нет выхода. Она умеет молчать, умеет считать, умеет держать удар, когда хочется бежать. И ещё она умеет злиться — это её единственное оружие в доме, где всё под контролем, даже деревья растут по разрешению. Владислав Волков даёт ей ключи от дома, фонда, решений — и ждёт, что она ошибётся, чтобы узнать, на чьей она стороне. Антон даёт ей дерзость, тепло, почти человеческое отношение — и ждёт кода от сейфа, чтобы вырвать у отца то, что тот не даёт. Маргарита

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Его руки — те самые, которые подписывали документы и закрывали сейф и лежали у меня на спине на том проклятом приеме — сейчас совсем другие. Медленные. И да — нежные. Снова нежные. И я опять удивляюсь, потому что нежность — совсем не то, что я от него ожидала. Совсем-совсем не то. Но мне… мне это нравится.

Мне нравятся его руки — ласково гуляющие по моему телу. Мне нравятся его пальцы перебирающие мои волосы, мне нравятся его губы — на шее, на ключице, на груди, на животе. Так будто он пытается изучить и запомнить каждый сантиметр моего тела. Я чувствую каждое его касание, как будто моя кожа отзывается на прикосновение электрическими импульсами. Как будто она сама льнет к нему, жаждет его прикосновений и его любви.

А он — он все еще не торопится. И эта его неторопливость начинает сводить меня с ума. Он везде остается чуть дольше — на секунду, на долю секунды — и я понимаю, что просто теряю голову, что я уже абсолютно не в состоянии думать, анализировать, понимать, что происходит. Я — один сплошной оголенный нерв, жаждущий его прикосновений, жаждущий его губ, его рук, его дыхания, его поцелуев, его тела.

— Влад, — говорю я.

Получается не так как я планировала. Скорее не слово — выдох.

— Я с тобой, — отвечает он.

И я всхлипываю. Но уже не от злости или боли. Да. Больше уже нет.

— Все хорошо? — глаза в глаза.

— Да, — шепчу я.

У него сильные, уверенные, умелые, но очень мягкие руки. Теплые и мягкие. Да и сам он… Не то, чтобы я думала о том, какой он в постели… но то, что он будет не таким же как везде — точным, закрытым, с той рассчитанной дистанцией, которую он держит всегда, а… таким как сейчас — это неожиданно.

Потому что здесь и сейчас он другой. Не мягкий — это неправильное слово. Просто… внимательный. К тому что я чувствую. К тому как реагирует мое тело — и он это замечает, и меняет, и снова замечает. Как будто я — задача, у которой есть решение, и он намерен его найти.

Вот уж не думала, что методичность может быть такой… действенной.

— Ты думаешь, — не спрашивает, констатирует.

Я открываю глаза.

— Откуда знаешь?

— Вижу.

— И что?

Он смотрит на меня — в темноте, почти вплотную — и в этом взгляде что-то такое, чего я раньше не видела. Не закрытость. Не холод. Не та стеклянная непроницаемость, за которой он прячется в кабинетах, на приемах, за переговорным столом. И за которой он пытался прятаться и с Антоном, и со мной. Что-то живое. Очень сосредоточенное. Только на мне.

— Перестань, — говорит он тихо.

— Что — перестань?

— Думать.

И его руки прикасаются так, там, именно там и именно так, что думать действительно становится сложно.

Я и перестаю думать вообще. Потому что он не оставляет места ни для мыслей, ни для иронии, ни для того внутреннего комментатора, который обычно не замолкает.