Его руки — те самые, которые подписывали документы и закрывали сейф и лежали у меня на спине на том проклятом приеме — сейчас совсем другие. Медленные. И да — нежные. Снова нежные. И я опять удивляюсь, потому что нежность — совсем не то, что я от него ожидала. Совсем-совсем не то. Но мне… мне это нравится.
Мне нравятся его руки — ласково гуляющие по моему телу. Мне нравятся его пальцы перебирающие мои волосы, мне нравятся его губы — на шее, на ключице, на груди, на животе. Так будто он пытается изучить и запомнить каждый сантиметр моего тела. Я чувствую каждое его касание, как будто моя кожа отзывается на прикосновение электрическими импульсами. Как будто она сама льнет к нему, жаждет его прикосновений и его любви.
А он — он все еще не торопится. И эта его неторопливость начинает сводить меня с ума. Он везде остается чуть дольше — на секунду, на долю секунды — и я понимаю, что просто теряю голову, что я уже абсолютно не в состоянии думать, анализировать, понимать, что происходит. Я — один сплошной оголенный нерв, жаждущий его прикосновений, жаждущий его губ, его рук, его дыхания, его поцелуев, его тела.
— Влад, — говорю я.
Получается не так как я планировала. Скорее не слово — выдох.
— Я с тобой, — отвечает он.
И я всхлипываю. Но уже не от злости или боли. Да. Больше уже нет.
— Все хорошо? — глаза в глаза.
— Да, — шепчу я.
У него сильные, уверенные, умелые, но очень мягкие руки. Теплые и мягкие. Да и сам он… Не то, чтобы я думала о том, какой он в постели… но то, что он будет не таким же как везде — точным, закрытым, с той рассчитанной дистанцией, которую он держит всегда, а… таким как сейчас — это неожиданно.
Потому что здесь и сейчас он другой. Не мягкий — это неправильное слово. Просто… внимательный. К тому что я чувствую. К тому как реагирует мое тело — и он это замечает, и меняет, и снова замечает. Как будто я — задача, у которой есть решение, и он намерен его найти.
Вот уж не думала, что методичность может быть такой… действенной.
— Ты думаешь, — не спрашивает, констатирует.
Я открываю глаза.
— Откуда знаешь?
— Вижу.
— И что?
Он смотрит на меня — в темноте, почти вплотную — и в этом взгляде что-то такое, чего я раньше не видела. Не закрытость. Не холод. Не та стеклянная непроницаемость, за которой он прячется в кабинетах, на приемах, за переговорным столом. И за которой он пытался прятаться и с Антоном, и со мной. Что-то живое. Очень сосредоточенное. Только на мне.
— Перестань, — говорит он тихо.
— Что — перестань?
— Думать.
И его руки прикасаются так, там, именно там и именно так, что думать действительно становится сложно.
Я и перестаю думать вообще. Потому что он не оставляет места ни для мыслей, ни для иронии, ни для того внутреннего комментатора, который обычно не замолкает.






