Есть только темнота и его руки и тепло и то, как мое собственное тело удивляет меня — тем что умеет, тем на что способно, тем как оно отвечает на каждое его движение раньше, чем я успеваю что-то решить.
Это несправедливо, думаю я мельком. Что он умеет вот так.
А потом перестаю думать и про это тоже. И он наконец позволяет себе — и мне — то, чего я так хочу. Хочу уже совершенно невыносимо, хочу до дрожи, хочу всей собой — каждой своей клеткой. И он берет меня. Уже не медленно и нежно, а жестко, яростно, страстно. Берет без сомнений и раздумий. Берет на всю мою горячую глубину, зажигая внутри меня огонь, очищающий и выжигающий всю мою боль, все мои печали, всю мою неуверенность. И оставляя только одно желание — желание быть в этой секунде и чувствовать то, что я сейчас чувствую.
И я отдаюсь ему без колебаний, сожалений и противоречий. Потому что я так хочу…
А потом. Потом — тишина. Я лежу у него на плече, а он перебирает мои волосы. И пялится. Я этого не вижу, но я это чувствую. Чувствую его взгляд также как если бы это было что-то физическое.
— Смотришь, — шепчу.
— Смотрю, — отвечает, не отводя глаз.
— Не насмотрелся?
Он наклоняется. Медленно. Говорит у самого уха — так тихо что я почти не слышу, только чувствую тепло:
— Нет.
Это не просто «нет» как в примерочной. В этом «нет» — все то, что он не говорил словами. То, что было в «более чем» и в «разберусь» и в пледе, который он прислал через Игоря в первый же вечер. Все это — в одном слове.
Я не привыкла быть единственным объектом такого внимания. И это немного пугает. Хотя… может быть и нет.
Наверное, об этом надо подумать. Но не сейчас. Сейчас я думаю о том, что было.
Думаю про примерочную. Про то как он стоял за спиной и его пальцы касались шнуровки — и моей кожи, один раз, мимоходом — и как я не дышала следующие три секунды и думала, что он не заметил. Заметил. Конечно заметил. Он все замечает.
Думаю про кухню с бараниной — первый раз, когда мы просто разговаривали. Не воевали, не договаривались — просто говорили. Тогда я подумала: надо же, он человек. И испугалась этой мысли больше, чем всего остального.
Думаю про «разберусь» — тем тоном, каким говорят о задаче, у которой уже есть решение.
Думаю про него и Антона — невыносимого, одинокого, раненного взрослого но при этом маленького мальчика — и про то что теперь он может быть перестанет воевать, потому что теперь он не отдельно, он внутри того, что Влад назвал «нас обоих».
Думаю про то как он сегодня пришел — не с добротой, а с тревогой, которую не умеет называть. И про то, что он в принципе не умеет называть чувства, эмоции. Не умеет про это разговаривать. Не умеет этим делиться. Но умеет — и это самое главное — умеет чувствовать. По-настоящему.
Вот и все. Вот и случилось то, что должно было случиться. Может с первого дня.






