ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Машина несётся по мокрому шоссе, и Маргарита цепляется за ремень безопасности, пока незнакомый молодой человек с резкими скулами выруливает в поток, смеясь над возмущёнными сигналами сзади. Он называе... Невеста Волка Зоя Берг Машина несётся по мокрому шоссе, и Маргарита цепляется за ремень безопасности, пока незнакомый молодой человек с резкими скулами выруливает в поток, смеясь над возмущёнными сигналами сзади. Он называет её мамулей, хотя свадьба его отца с ней ещё не состоялась, и сообщает, что она почти труп. За окном мокрый город, час назад она сидела в другом кресле — тоже не могла бежать, тоже молчала, тоже подписывала то, что ей подсунули. Теперь она в машине сына своего жениха, и он вламывается в повороты так, будто у него личные счёты с физикой. Маргарита — учительница литературы, дочь игрока, которая проснулась невестой олигарха. Она привыкла разбирать чужие драмы по актам, а не жить внутри них. Её отец проиграл то, чего не было, и теперь она — товар, которого не выбирают по красоте, а берут по надёжности: у неё нет выхода. Она умеет молчать, умеет считать, умеет держать удар, когда хочется бежать. И ещё она умеет злиться — это её единственное оружие в доме, где всё под контролем, даже деревья растут по разрешению. Владислав Волков даёт ей ключи от дома, фонда, решений — и ждёт, что она ошибётся, чтобы узнать, на чьей она стороне. Антон даёт ей дерзость, тепло, почти человеческое отношение — и ждёт кода от сейфа, чтобы вырвать у отца то, что тот не даёт. Маргарита

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Есть только темнота и его руки и тепло и то, как мое собственное тело удивляет меня — тем что умеет, тем на что способно, тем как оно отвечает на каждое его движение раньше, чем я успеваю что-то решить.

Это несправедливо, думаю я мельком. Что он умеет вот так.

А потом перестаю думать и про это тоже. И он наконец позволяет себе — и мне — то, чего я так хочу. Хочу уже совершенно невыносимо, хочу до дрожи, хочу всей собой — каждой своей клеткой. И он берет меня. Уже не медленно и нежно, а жестко, яростно, страстно. Берет без сомнений и раздумий. Берет на всю мою горячую глубину, зажигая внутри меня огонь, очищающий и выжигающий всю мою боль, все мои печали, всю мою неуверенность. И оставляя только одно желание — желание быть в этой секунде и чувствовать то, что я сейчас чувствую.

И я отдаюсь ему без колебаний, сожалений и противоречий. Потому что я так хочу…

А потом. Потом — тишина. Я лежу у него на плече, а он перебирает мои волосы. И пялится. Я этого не вижу, но я это чувствую. Чувствую его взгляд также как если бы это было что-то физическое.

— Смотришь, — шепчу.

— Смотрю, — отвечает, не отводя глаз.

— Не насмотрелся?

Он наклоняется. Медленно. Говорит у самого уха — так тихо что я почти не слышу, только чувствую тепло:

— Нет.

Это не просто «нет» как в примерочной. В этом «нет» — все то, что он не говорил словами. То, что было в «более чем» и в «разберусь» и в пледе, который он прислал через Игоря в первый же вечер. Все это — в одном слове.

Я не привыкла быть единственным объектом такого внимания. И это немного пугает. Хотя… может быть и нет.

Наверное, об этом надо подумать. Но не сейчас. Сейчас я думаю о том, что было.

Думаю про примерочную. Про то как он стоял за спиной и его пальцы касались шнуровки — и моей кожи, один раз, мимоходом — и как я не дышала следующие три секунды и думала, что он не заметил. Заметил. Конечно заметил. Он все замечает.

Думаю про кухню с бараниной — первый раз, когда мы просто разговаривали. Не воевали, не договаривались — просто говорили. Тогда я подумала: надо же, он человек. И испугалась этой мысли больше, чем всего остального.

Думаю про «разберусь» — тем тоном, каким говорят о задаче, у которой уже есть решение.

Думаю про него и Антона — невыносимого, одинокого, раненного взрослого но при этом маленького мальчика — и про то что теперь он может быть перестанет воевать, потому что теперь он не отдельно, он внутри того, что Влад назвал «нас обоих».

Думаю про то как он сегодня пришел — не с добротой, а с тревогой, которую не умеет называть. И про то, что он в принципе не умеет называть чувства, эмоции. Не умеет про это разговаривать. Не умеет этим делиться. Но умеет — и это самое главное — умеет чувствовать. По-настоящему.

Вот и все. Вот и случилось то, что должно было случиться. Может с первого дня.