Мой предшественничек набедокурил знатно, веры мне тут никакой, и если меня не собираются выпускать, то надо как-то оперативно решать вопрос со свободой.
Но, выйдя из камеры, я увидел в коридоре второго. И этот второй был не кто иной, как капитан Степнов.
— О, Николай Николаевич, — сказал я. — Кофе мне принёс?
— Чего? — не понял тот.
Судя по всему, о кофе здесь уже давно не слыхивали. Да и с чаем была, как подсказывала память Кочергина, напряжёнка. Заваривали какую-то травку, иван-чай, ещё что-то из гербария. Выкручивались как могли.
— С нами поедешь, — неожиданно сообщил Степнов.
— Куда это?
— Увидишь.
— Я всё ещё задержанный?
— Конечно, — хмыкнул он. — И у меня, наконец, будет, за что тебя прижать. Проедемся чуток. Тебе полезно.
— А мы что, на экскурсию?
— Остряк, я смотрю, — Степнов развернулся и пошёл к выходу. — Ну ничего. Сейчас по-другому заговоришь.
Меня затолкнули во вчерашний автобус. Туда же залез проводник с собакой — крепкой восточноевропейской овчаркой на длинном поводке. Так сейчас называли кинологическую службу — проводник с собакой. Ещё с нами ехал молодой оперативник с широким плоским лицом в гражданской одежде.
Немного народу для оперативной группы, но целый автобус отправили. Видимо, другого транспорта просто не имелось, не на лошаденке же трястись такой компанией.
Тут же сидел следователь прокуратуры, худой мужик в мятом костюме с портфелем на коленях. Поздоровался со всеми коротким «здрасьте» и уткнулся в окно.
При дневном свете город смотрелся не так хмуро, как казалось ночью. Мимо прозвенел старенький трамвайчик, набитый людьми до подножек. Машин мало, чёрные выпуклые автомобили попадались редко, зато повозки встречались на каждом перекрёстке. Взад-вперёд громыхали полуторки, нередко со скамейками в кузове — пассажиров возить.
На рыночной площади безногий фронтовик с медалями в выцветшей гимнастёрке сидел на сколоченной из досок тележке и играл на гармошке. Рядом лежала фуражка с мелочью. Никто возле него особо не задерживался. В городе было полно демобилизованных с увечьями, и невооруженным взглядом заметно — больше всего здесь женщин.
Где-то с четверть домов стояли с заколоченными окнами, кое-где на месте разбомблённых зданий зияли пустыри, заросшие бурьяном и лебедой. Между руинами теснились огородики с картошкой, тут же сушилось бельё на верёвках. Уцелевшие дома выглядели не сильно лучше разрушенных — облупленные фасады, выбитые стёкла, заткнутые фанерой. Пацанва в обносках гоняла жестянку по мостовой, у одного на голове — шлем танкиста. Война закончилась год назад, а страна еще не поднялась.
Мы подъехали к неказистому бревенчатому домику, соседствовавшему с пустырём. Тут когда-то был ещё один дом, но от него остался только фундамент и обгорелые брёвна.






