ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, кот... УГРО-46 Рафаэль Дамиров Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, которого только что отпустили по амнистии сорок пятого года. Вокруг него — не привычный XXI век, а разрушенный послевоенный Зареченск: керосиновые лампы вместо электричества, булыжные мостовые, голодные люди в обносках, банды демобилизованных и лагерных, разросшиеся после войны как сорняки. Его новое тело помнит воровские лазейки, подворотни и клички, но не умеет ни писать уверенным почерком, ни говорить голосом, к которому привыкла душа. А главное — рядом стоит капитан Степнов, начальник уголовного розыска, который только что устроил показательную казнь у стенки и теперь смотрит на Кочергина сквозь призму собственной усталости и ненависти ко всему воровскому миру. Кочергин не выбирал эту жизнь, но в ней придётся выживать. Его прежний опыт — допросы, оперативные разработки, умение читать людей — остался с ним, а вот авторитета, погон и права на ошибку нет. Он вынужден прикидываться тем, кем никогда не был: мелким уголовником, пугливым и хитрым, готовым подлизываться к ментам ради спасения шкуры. Но каждое слово Степнова, каждый взгляд молодого оперативника Зу

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Тогда и побег объяснять не придётся, и лёжка не сгорит.

Эля тем временем остановилась у шкафа в сенях, порылась и вытащила поношенные, но вполне приличные брюки, кожаный ремень, клетчатую рубаху и серый полотняный пиджак.

— Держи, — сказала она, протягивая мне стопку одежды.

— Вот это спасибо. Меня Алексей зовут, — улыбнулся я.

— Несказанно рада знакомству, Алексей… Элеонора. Можно просто Эля, — она жеманно протянула изящную ручку с накрашенными ногтями.

Я взял её руку, пожал, тряхнул по-пролетарски. Наверное, надо было поцеловать, но раз уж я нынче играю неотёсанного воришку, то играю до конца. Со смаком.

И Эля не поморщилась, а скорее сожмурилась в ответ на этот жест.

— Пойдём, покажу, где баня, — сказала она и пошла по тропинке за дом, покачивая бёдрами.

Чем-то она напоминала братца: так же картинно рисовалась, так же любила быть в центре внимания. Но, в отличие от Марьяна, ей для этого не требовалось стрелять в людей за обеденным столом.

Бревенчатая банька стояла за домом, у самого забора. Эля подошла к низкой двери, распахнула. Дверной проём был такой, что пришлось сгибаться в три погибели, чтобы войти. В деревенских банях всегда делали низкие двери и маленькие окошки — нечего теплу просто так выходить. Азбука деревенской жизни, которую я когда-то изучил на практике в командировках по районам.

— Прошу, — проговорила Эля. — Приятного вам омовения, Алексей.

Я наклонился и шагнул внутрь. Пахнуло берёзовым веником, сыростью и прогорклым дымом от вчерашней топки. Тёплые ещё стены, тёплый пол, тёплая вода в деревянной бадье. Роскошь по нынешним временам.

Сзади зашуршала одежда. Хлопнула дверь. Звякнул крючок, накинутый на петлю изнутри.

Я обернулся.

Эля стояла в полумраке бани, прижавшись спиной к закрытой двери, и смотрела на меня. А потом резко шагнула и влепила мне пощёчину. Хлёсткую, от всей души, так что голова мотнулась и в ухе зазвенело.

— Ты где был⁈ — выдохнула она, еле сдерживая голос, чтобы не услышали в доме. — Две недели ни слуху ни духу! Я тут с ума схожу!

Я стоял ошарашенный, прижимая ладонь к горящей щеке. А она уже прижалась ко мне, схватила за ворот рубахи и впилась губами в мои губы, жадно и отчаянно целуя.

— Господи, как я по тебе соскучилась, — выдохнула она, отстранившись на секунду. — Как от тебя воняет… И как же мне это нравится, черт побери!

И рванула на мне рубаху. Ткань затрещала и поползла по швам.

Вот это поворот. Выходит, у Лёшки Кочерги были с сестрой Марьяна не просто шапочные отношения. И если Марьян узнает — мне не просто маслина в лоб, а что-нибудь похуже перед тем.

А Эля уже стягивала с меня остатки рубахи и шептала что-то ласковое, и глаза у неё блестели, вся она подрагивала. Так что я ужиком избавился от рубахи и прижал женщину к себе, почувствовав ее упругую грудь.