ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Императрица-регент Раннэиль сидела в походной палатке, одетая в драгунский мундир покойного мужа, и ждала офицеров. Она обещала сменить вдовье траур только на это — на солдатскую форму, на ночные сове... Тень императора Елена Горелик Императрица-регент Раннэиль сидела в походной палатке, одетая в драгунский мундир покойного мужа, и ждала офицеров. Она обещала сменить вдовье траур только на это — на солдатскую форму, на ночные советы перед штурмом, на риск, который чужие ей генералы считали не женским делом. Пётр Алексеевич умер, оставив ей армию, долги и малолетнего сына, теперь императора. Европейские монархи требовали платежей по его распискам, дворцовые интриги дышали в затылок, а в душе расползался холод проклятия, связавшего её с мёртвым супругом смертельной нитью. Она вспоминала его, чтобы не дать смерти подобраться ближе. И готовилась вести солдат на штурм Очакова — не потому, что должна, а потому, что иначе не умела. Против неё стояла крепость с двадцатитысячным гарнизоном, три линии укреплений, рвы и сотня пушек. Против неё — европейская дипломатия, готовящая сепаратный мир за её спиной и предлагающая отдать завоёванное в обмен на дружбу, которая оборачивается предательством. Против неё — собственный канцлер, плачущий слёзы крокодила и торгующийся за влияние. Мир, в который она пришла по мужу, оказался жестче родного: здесь не убивают открыто, а подают руку для поцелуя, не объявляют войну, а подписывают союзные договоры, не режут горло, а удавливают бумагами. Раннэил

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Света единственной свечки на столе в простеньком медном шандале альву вполне хватило, чтобы бегло прочесть эпистолу батюшки.

— Счастлив, что мои благословенные отец и матушка, а также младшие братья и сёстры пребывают в добром здравии, — привычным высоким слогом произнёс старший княжич. Пусть не на альвенди, а по-русски. — Однако батюшка изволил указать, будто тебе поручено передать изустно некие сведения, касаемые меня лично. Чем могу быть полезен главе Дома Таннарил?

— Чересчур много политесов, барин, — Степан усмехнулся — одним уголком рта. — Давай уж по-простому, как ранее.

— Не возражаю, — княжич был одет по введенной ещё Петром Алексеевичем морской форме — в зелёный суконный камзол, такие же штаны и в белый кафтан с зелёными отворотами. И мундиром своим явно гордился. — Что, батюшка снова меня в Ширван требовать станет?

— Нет, — старый отставник был на контрасте — в цивильном, но при солдатской шпаге. — Знает князь, что ты ему ответишь, и трижды повторять сказанное не намерен. Иное у него на уме.

— Разговор долгий?

— Как получится, барин.

— Тогда распоряжусь, чтобы ужин нам несли.

В то, что отец отказался от идеи перетащить старшенького на юг, альв не сомневался. Таннарилы упрямы. Дедушка мог перестать настаивать на немедленной покорности, а затем веками дожидаться случая, чтобы добиться задуманного. Хотя сам Роман прожил на белом свете всего век, но этого оказалось достаточно, чтобы как следует изучить своё семейство. Так что не отрёкся батюшка от своих намерений. Просто перестал об оных упоминать, сосредоточившись на ином.

Вот это «иное» сейчас и привёз Степан — в своей памяти. Ужин — прекрасная возможность и подкрепиться, и поговорить по душам. Старый солдат по давней привычке выпьет чарочку вина. На его острый ум это никак не повлияет, зато сделает немного более словоохотливым. Это альвийский княжич знал давно. И он нисколько не удивился, когда Степан завёл беседу о главном.

— Кто царевну Наталью Петровну в Кролевец повезёт? Ты или твой братец Василий Михалыч?

— Брат, — спокойно сказал княжич, деликатно пережёвывая хорошо прожаренное мясо. — Я у ея величества, моей тётушки, не на лучшем счету.

— А исправить положение никак не желаете?

— Уйти с флота и жить при супруге? Уволь, — рассмеялся Роман. — Наследников мы с ней делаем? Делаем. Свой долг перед семейством исполняю исправно, третьего носит. Однако жить с нею постоянно — уволь. Уж лучше море.

Старый солдат вдруг весело улыбнулся.

— Оно, конечно, непросто, когда жена опаснее худшего из страхов, — сказал он. — Ты уж прости, барин, что так говорю. Сам бобылём живу оттого, что единая баба, что по сердцу пришлась, была хуже казней египетских. Токмо не о том речь. Ко двору тебя батюшка думает рекомендовать, яко наследника рода.