Нет цели. Он видит – и говорит. И от этой простоты я теряю опору. Ту самую, профессиональную, на которой девять лет стояла, как на каблуках: твёрдо, уверенно, и не важно, что ноги – ноют.
Обратно шли молча. На тропинке я оступилась – кроссовка съехала на мокром корне. Он не обернулся, не схватил. Остановился. Протянул ладонь – назад, не глядя, зная, что возьму.
Я взяла. Секунду. Выпрямилась. Отпустила.
И шла оставшийся километр с отпечатком его ладони на своей – тёплым, шершавым. Как будто – напоминание: ты трогала. И не отдёрнула.
Вечером – бордюр, телефон, одна нога.
– Настя, Кречетов бесится. Ещё неделя – и найдёт другого.
– Пусть ищет.
Долгая пауза.
– Вера. Ты что?
– Потом, Настя. Потом объясню.
– Ты к нему поехала. Не к Кречетову – к своему.
– Он не мой.
– У тебя голос – как у меня после первого свидания с Лёшей.
– Ты Лёшу бросила через месяц.
– С Лёшей – было гормональное. А у тебя – не гормональное. Серьёзное. И я – боюсь.
– Чего?
– Что ты опять. Как с Артёмом.
Артём. Три года, из которых полтора – настоящие, а остальные – инерция и нежелание признать, что «навсегда» – до первой секретарши.
– Настя. Перезвоню.
– Вера…
– Перезвоню.
Зашла в магазин. Купила шампунь – обычный, без тонирующего эффекта. Русые отрастут за два-три месяца, но корни – будут видны через неделю. И он – увидит. И поймёт.
И от этого понимания мне хотелось, чтобы корни отросли быстрее.
ГЛАВА 5
ГЛАВА 5.
Тело – не подчиняется.
Я колол дрова три часа. Без перерыва, без воды, без мысли ни о чём, кроме топора, колоды и дерева, которое раскалывалось ровно, по волокну: не бей в центр, бей правее, где годовые кольца расходятся, и оно само распадётся. Три часа – и на левой ладони открылись мозоли, которые зажили за год в Москве. Кровило. Я не замечал, пока не увидел бурое на топорище. Промыл в ручье. Обмотал тряпкой. Взял топор снова.
Не помогало.
То, что жило ниже рёбер, – не уходило. Тело знало: это – не голод после поста, не усталость после работы. Это – другое. И никакие три часа, никакое количество расколотых поленьев – не глушили.
Её смех – в голове. Тот, под дубом: хриплый, с «ха», который она не контролировала. Её лицо, когда ела хлеб и зажмурилась. Ямочка на левой щеке. Волосы – рыжее отступает, русое проступает, и от этого – как от того, когда снимают маску, и под маской – лицо, настоящее, не для публики.
После обеда – пошёл к Серафиму. Нёс миску – каша, хлеб (свой, утренний, мягкий, с мёдом, за который Павел хмурится, но ест молча).
– Брат Серафим.
– Тихон. Садись.
Сел на пол рядом с лежанкой. Серафим приподнялся, принял миску. Ел медленно. Рука – тоньше, чем неделю назад. Или – мне казалось.
– Ты сегодня дрова колол долго.
– Три часа.
– Три – это много. Обычно – полтора хватает. Для чего три?
– Нужно было.
– Тебе – или дровам?
Я промолчал.






