ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Делово... Обет Анна Грей Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Деловой режим. Включить. Вера Рыжова, агентство недвижимости. Мне нужно обсудить вопрос земельного участка на границе вашей территории. Он выдержал паузу. Земля не продаётся. Я не покупаю. Я оцениваю. Оценивать землю как оценивать воздух. Она просто есть. В моей голове, натренированной девятью годами переговоров, не нашлось шаблона. Это философия или юридическая позиция? Что-то изменилось в его лице не мимика, глубже. Это правда. Он развернулся, вытащил топор, подобрал одежду с земли и ушёл к строениям. Не попрощался. Связь поймалась у магазина. Борис Львович, добралась. Скит на месте, настоятель уехал. Без него не посмотреть документы. Рыжова, я плачу не за экскурсии. Неделя. Не день больше. ПРОЛОГ Анна Грей Обет ПРОЛОГ. Навигатор сдох двадцать минут назад – экран мигнул, показал серую полосу вместо дороги и погас, будто обиделся на то, что я свернула с трассы на эту колею, которую кто-то по недоразумению назвал дорогой. Арендованный кроссовер подпрыгивал на корнях, и я вцепилась в руль обеими ладонями – одной не удержишь. Свой «Мерседес» я оставила в Москве. Разумное р

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Серафим жевал, и крошки падали на вязаное одеяло, на синюю нитку, и он их не замечал, и я их не убирал, и между нами – привычная тишина, но сегодня – другая. Не лёгкая, а натянутая.

– Тихон, ты – с отцом Иоанном говорил?

– Ещё нет. Вечером позвоню.

– Позвони. – Серафим отложил ложку. – И скажи ему: Серафим передаёт привет. И что дятел – тридцать семь ударов в минуту. Он поймёт.

Я не понял. Но кивнул. С Серафимом часто так: он говорит – и ты не понимаешь, и через неделю – понимаешь, и тогда уже – поздно переспросить. Он говорит заранее, как сеет: бросает зерно, и оно прорастает, когда готово, а не когда ты хочешь.

– Брат Серафим.

– Да.

– Если бы тебе было тридцать и ты… если бы внутри – горело…

– Женщина?

Я не ожидал, что он – прямо. Серафим – тихий, мягкий, обходительный, слова подбирает, как ягоды с куста: каждое – отдельно, аккуратно. А тут – прямо, одним словом, без подхода.

– Да.

– Тихон, мне – шестьдесят два. Я – в ските с четырнадцати. Сорок восемь лет. И я – помню, как горело. Мне было двадцать три, и в скит пришла паломница – Анна. Чёрные волосы, нос – длинный, кривой, вообще не красивая. И от неё – горело так, что я ходил к ручью по три раза за ночь. Ледяная вода – не помогала. Молитва – не помогала. Знаешь, что помогло?

– Что?

– Время. Она уехала через неделю. И через месяц – я перестал ходить к ручью. Через год – не помнил, какого цвета у неё глаза. Через десять – забыл имя. Через сорок – вспомнил снова. Помнить – не горит.

– А если бы она – не уехала?

Серафим долго молчал. Долго – для него, который обычно отвечает на второй вдох.

– Тогда бы я сгорел. Или – согрелся. Одно из двух. И то и другое – выбор.

Сгорел или согрелся. Те же слова, которые вечером – скажет отец Иоанн. Или – те слова, которые все монахи знают и передают друг другу, как хлебный рецепт: мука, вода, соль, терпение. И каждый – печёт по-своему.

Молитва – не работала.

Я встал на колени в церкви – на каменный пол, привычно. Слова – знакомые, двадцать пять лет произношу. Шли, как всегда: из груди через горло наружу. Но – пустые. Звук без содержания. Тесто, которое не поднимается: та же мука, та же вода – а не поднимается.

Впервые. Впервые за тридцать лет – между мной и тем, к кому обращаюсь, – стена. Не стена неверия – вера не мысль, а состояние, как температура тела, которую нельзя отменить. Стена – из того, что жило ниже рёбер, и я не мог через неё пройти.

Встал. Вышел из церкви. Лес стоял, как стоял всегда. Небо – высокое, первые звёзды.

Спутниковый. Деревня. Староста – дал трубку, вышел. Набрал номер.

Гудок. Второй. Третий.

– Тихон.

Голос отца Иоанна – далёкий, с треском. Но – его. И от этого голоса – отпустило, на дюйм. Как верёвку, которую держишь так долго, что забыл, что держишь.

– Отче.

– Слышу тебя. Что случилось?

– У меня внутри… не могу потушить.