Серафим жевал, и крошки падали на вязаное одеяло, на синюю нитку, и он их не замечал, и я их не убирал, и между нами – привычная тишина, но сегодня – другая. Не лёгкая, а натянутая.
– Тихон, ты – с отцом Иоанном говорил?
– Ещё нет. Вечером позвоню.
– Позвони. – Серафим отложил ложку. – И скажи ему: Серафим передаёт привет. И что дятел – тридцать семь ударов в минуту. Он поймёт.
Я не понял. Но кивнул. С Серафимом часто так: он говорит – и ты не понимаешь, и через неделю – понимаешь, и тогда уже – поздно переспросить. Он говорит заранее, как сеет: бросает зерно, и оно прорастает, когда готово, а не когда ты хочешь.
– Брат Серафим.
– Да.
– Если бы тебе было тридцать и ты… если бы внутри – горело…
– Женщина?
Я не ожидал, что он – прямо. Серафим – тихий, мягкий, обходительный, слова подбирает, как ягоды с куста: каждое – отдельно, аккуратно. А тут – прямо, одним словом, без подхода.
– Да.
– Тихон, мне – шестьдесят два. Я – в ските с четырнадцати. Сорок восемь лет. И я – помню, как горело. Мне было двадцать три, и в скит пришла паломница – Анна. Чёрные волосы, нос – длинный, кривой, вообще не красивая. И от неё – горело так, что я ходил к ручью по три раза за ночь. Ледяная вода – не помогала. Молитва – не помогала. Знаешь, что помогло?
– Что?
– Время. Она уехала через неделю. И через месяц – я перестал ходить к ручью. Через год – не помнил, какого цвета у неё глаза. Через десять – забыл имя. Через сорок – вспомнил снова. Помнить – не горит.
– А если бы она – не уехала?
Серафим долго молчал. Долго – для него, который обычно отвечает на второй вдох.
– Тогда бы я сгорел. Или – согрелся. Одно из двух. И то и другое – выбор.
Сгорел или согрелся. Те же слова, которые вечером – скажет отец Иоанн. Или – те слова, которые все монахи знают и передают друг другу, как хлебный рецепт: мука, вода, соль, терпение. И каждый – печёт по-своему.
Молитва – не работала.
Я встал на колени в церкви – на каменный пол, привычно. Слова – знакомые, двадцать пять лет произношу. Шли, как всегда: из груди через горло наружу. Но – пустые. Звук без содержания. Тесто, которое не поднимается: та же мука, та же вода – а не поднимается.
Впервые. Впервые за тридцать лет – между мной и тем, к кому обращаюсь, – стена. Не стена неверия – вера не мысль, а состояние, как температура тела, которую нельзя отменить. Стена – из того, что жило ниже рёбер, и я не мог через неё пройти.
Встал. Вышел из церкви. Лес стоял, как стоял всегда. Небо – высокое, первые звёзды.
Спутниковый. Деревня. Староста – дал трубку, вышел. Набрал номер.
Гудок. Второй. Третий.
– Тихон.
Голос отца Иоанна – далёкий, с треском. Но – его. И от этого голоса – отпустило, на дюйм. Как верёвку, которую держишь так долго, что забыл, что держишь.
– Отче.
– Слышу тебя. Что случилось?
– У меня внутри… не могу потушить.






