Я стоял у трапезной, с доской в руках – чинил порог, третья доска слева треснула, – и видел, как она идёт: шаг ровный, не спотыкается, тело помнит каждый корень. И внутри, там, где три дня жило пустое место, как щель между досками, – что-то встало на место. Как доска в паз.
Три дня без неё.
Три дня я работал – как всегда: крыша, забор, мостки. Руки делали, голова – считала. Не стропила и не углы. Часы. Сколько прошло. Сколько осталось. Она обещала – через два дня. Два – прошли. Третий – тянулся, как смола на сосне, медленно, густо, и не отлепить.
Брат Павел заметил. За завтраком – каша, хлеб, вода – посмотрел на меня через стол и ничего не сказал. Павел – не говорит, когда видит. Откладывает, как дрова на зиму: складывает, сушит и ждёт, пока понадобится. Алексий – заметил тоже, но Алексий – двадцать шесть лет, и его вопросы прозрачны, как ручей:
– Тихон, она вернётся?
– Обещала.
– А если не вернётся?
– Тогда – не вернётся.
– И ты – что?
– И я – буду работать.
– Ты и так работаешь. С утра до ночи. Третий день – как заведённый. Павел говорит – ты забор чинил два раза. Один и тот же забор.
Я промолчал. Забор – да. Починил, разобрал, починил заново. Руки делали – голова не следила. Руки – знали, что делать. Голова – была в другом месте. На тропинке. У калитки. У костра, где её пальцы лежали в моих, и от этого касания – мир сдвинулся, и на старом месте – щель.
Серафим – утром, когда я принёс миску:
– Тихон, ты – ждёшь.
– Нет. Работаю.
– Ждёшь и работаешь. Одно другому не мешает. Я – сорок восемь лет жду, чтобы колени перестали болеть. И работаю – лёжа, но работаю. Молюсь.
– Мне молитва – не помогает. Три дня – не помогает.
– Три дня – это мало, Тихон. Ты – тридцать лет молился, и хватало. Три дня – не приговор. Это – пауза. Паузы – нужны. Без пауз – музыка не музыка, а шум.
Серафим говорил – и ел кашу, и крошки падали на одеяло, и я их – убирал, по одной, пальцами, аккуратно, и от этого привычного движения – легчало. Немного. Как от ледяной воды: не лечит, но – переключает.
И вот – она. На тропинке. Рюкзак, кроссовки, обветренные губы.
Она подняла голову, увидела меня – и замедлилась. На секунду. Как замедляется человек, который шёл к цели и дошёл, и не знает, что дальше.
Потом – пошла. Ко мне.
– Привет.
Не «здравствуйте». Не «добрый день». Привет. Короткое, тёплое, свойское.
– Доброе утро.
Я положил доску. Вытер руки о штаны. Стоял – и видел: лицо без макияжа, загорелое (нос облупился, щёки тёмные, лоб светлее). Глаза – карие, быстрые, но – другие. Не оценивающие, не сканирующие. Открытые. Как ставни, которые распахнули.
– Я вернулась.
– Вижу.
– Насовсем. В смысле – надолго. В смысле…
Она запнулась. Первый раз за всё время – потеряла фразу на полпути, как теряют ключ в кармане: он там, но пальцы не находят.
– Надолго – это хорошо.






