Солнце двигалось, и тени ползли по траве, и где-то за деревьями – дятел (тридцать семь, подумал я, и от этой мысли – улыбнулся, и она заметила).
– Тихон, ты улыбаешься.
– Да.
– Я за три недели видела – два раза. Это третий. Что смешного?
– Дятел. Серафим его считает. Тридцать семь ударов в минуту. Вчера было тридцать шесть. Серафим говорит – прогресс.
– Серафим – это тот, который лежит в келье? Старый, с больным сердцем?
– Да.
– Ты за ним ухаживаешь?
– Ношу еду. Разговариваю. Он – мудрый. Видит то, чего другие не видят.
– Что он видит?
– Всё. Меня – насквозь. Тебя – через стену, по звуку моего топора.
– Как это?
– Он слышал, что у меня топор пошёл криво. В первый день. Когда ты пришла. И понял – по топору, – что что-то случилось. В ските учатся слушать не ушами.
– А чем?
– Тем, что отец Иоанн называет «внимание сердца». Серафим – слышит этим. Сорок восемь лет тишины – научился.
– Сорок восемь лет, – повторила она. – У меня на телефоне – семь минут между проверками. Настя замеряла.
– Семь минут – это много или мало?
– Это – клиническое. По Настиным меркам.
– А по твоим?
– По моим – нормально. Было. Здесь – я перестала проверять. На второй день. Телефон лежит в рюкзаке, и мне – всё равно.
– Это – хорошо.
– Это – ненормально.
– Ненормальное бывает хорошим.
Она повернула голову. И – долго, несколько секунд, – на меня. Не с оценкой, не с защитой. С тем выражением, которое бывает у человека, когда он видит то, чего не ожидал, и не может подобрать слово, и не пытается.
Обратно шли молча. На тропинке – привычной, знакомой, нашей – я шёл и думал: нашей. Тропинка – наша. Три недели – и тропинка, по которой я ходил с пяти лет, стала – нашей. Не «моей». И от этого «нашей» – внутри что-то сдвинулось, и щель между досками – закрылась.
Вечером – ручей.
Я стирал – привычно, на камнях, в холодной воде, мылом хозяйственным, которое Нюра давала каждый раз. Ткань – холщовая, та самая, на которой когда-то – в первый день, тысячу лет назад – осталось чужое. Сейчас – только моё: пот, дерево, дым. Я мял ткань в воде, и вода бежала сквозь пальцы, и руки – красные от холода.
Она пришла. Стояла на берегу и – на меня, на ручей, на ткань в моих руках.
Потом – сняла кроссовки. Носки. Зашла в ручей. По щиколотку. Вода обхватила её ступни, и она – вздрогнула. От холода. От камней под ногами. От ощущения, которое для неё – новое: тридцать четыре года на асфальте, на паркете, на ламинате, и здесь – камни, вода, ил. Ноги – мёрзнут. И это – настоящее.
– Дай. Я хоть стирать умею.
Потянулась к ткани. Наши пальцы – на мокром, на секунду. Её – холодные от воды. Мои – холодные тоже. И в этом прикосновении – через ткань, через холод, через воду – не было жара. Не было огня. Было – точное. Ясное. Как доска, которая встала в паз.
Я поднял голову. Она – близко.






