ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Делово... Обет Анна Грей Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Деловой режим. Включить. Вера Рыжова, агентство недвижимости. Мне нужно обсудить вопрос земельного участка на границе вашей территории. Он выдержал паузу. Земля не продаётся. Я не покупаю. Я оцениваю. Оценивать землю как оценивать воздух. Она просто есть. В моей голове, натренированной девятью годами переговоров, не нашлось шаблона. Это философия или юридическая позиция? Что-то изменилось в его лице не мимика, глубже. Это правда. Он развернулся, вытащил топор, подобрал одежду с земли и ушёл к строениям. Не попрощался. Связь поймалась у магазина. Борис Львович, добралась. Скит на месте, настоятель уехал. Без него не посмотреть документы. Рыжова, я плачу не за экскурсии. Неделя. Не день больше. ПРОЛОГ Анна Грей Обет ПРОЛОГ. Навигатор сдох двадцать минут назад – экран мигнул, показал серую полосу вместо дороги и погас, будто обиделся на то, что я свернула с трассы на эту колею, которую кто-то по недоразумению назвал дорогой. Арендованный кроссовер подпрыгивал на корнях, и я вцепилась в руль обеими ладонями – одной не удержишь. Свой «Мерседес» я оставила в Москве. Разумное р

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Солнце двигалось, и тени ползли по траве, и где-то за деревьями – дятел (тридцать семь, подумал я, и от этой мысли – улыбнулся, и она заметила).

– Тихон, ты улыбаешься.

– Да.

– Я за три недели видела – два раза. Это третий. Что смешного?

– Дятел. Серафим его считает. Тридцать семь ударов в минуту. Вчера было тридцать шесть. Серафим говорит – прогресс.

– Серафим – это тот, который лежит в келье? Старый, с больным сердцем?

– Да.

– Ты за ним ухаживаешь?

– Ношу еду. Разговариваю. Он – мудрый. Видит то, чего другие не видят.

– Что он видит?

– Всё. Меня – насквозь. Тебя – через стену, по звуку моего топора.

– Как это?

– Он слышал, что у меня топор пошёл криво. В первый день. Когда ты пришла. И понял – по топору, – что что-то случилось. В ските учатся слушать не ушами.

– А чем?

– Тем, что отец Иоанн называет «внимание сердца». Серафим – слышит этим. Сорок восемь лет тишины – научился.

– Сорок восемь лет, – повторила она. – У меня на телефоне – семь минут между проверками. Настя замеряла.

– Семь минут – это много или мало?

– Это – клиническое. По Настиным меркам.

– А по твоим?

– По моим – нормально. Было. Здесь – я перестала проверять. На второй день. Телефон лежит в рюкзаке, и мне – всё равно.

– Это – хорошо.

– Это – ненормально.

– Ненормальное бывает хорошим.

Она повернула голову. И – долго, несколько секунд, – на меня. Не с оценкой, не с защитой. С тем выражением, которое бывает у человека, когда он видит то, чего не ожидал, и не может подобрать слово, и не пытается.

Обратно шли молча. На тропинке – привычной, знакомой, нашей – я шёл и думал: нашей. Тропинка – наша. Три недели – и тропинка, по которой я ходил с пяти лет, стала – нашей. Не «моей». И от этого «нашей» – внутри что-то сдвинулось, и щель между досками – закрылась.

Вечером – ручей.

Я стирал – привычно, на камнях, в холодной воде, мылом хозяйственным, которое Нюра давала каждый раз. Ткань – холщовая, та самая, на которой когда-то – в первый день, тысячу лет назад – осталось чужое. Сейчас – только моё: пот, дерево, дым. Я мял ткань в воде, и вода бежала сквозь пальцы, и руки – красные от холода.

Она пришла. Стояла на берегу и – на меня, на ручей, на ткань в моих руках.

Потом – сняла кроссовки. Носки. Зашла в ручей. По щиколотку. Вода обхватила её ступни, и она – вздрогнула. От холода. От камней под ногами. От ощущения, которое для неё – новое: тридцать четыре года на асфальте, на паркете, на ламинате, и здесь – камни, вода, ил. Ноги – мёрзнут. И это – настоящее.

– Дай. Я хоть стирать умею.

Потянулась к ткани. Наши пальцы – на мокром, на секунду. Её – холодные от воды. Мои – холодные тоже. И в этом прикосновении – через ткань, через холод, через воду – не было жара. Не было огня. Было – точное. Ясное. Как доска, которая встала в паз.

Я поднял голову. Она – близко.