Лицо – мокрое от брызг. Волосы – мокрые, прилипли к шее, к щеке. Русые у корней. Рыжие к концам. И веснушки – те, которых не было в первый день, которые проступили от солнца, мелкие, по носу и скулам.
Я её поцеловал.
Не умело. Не красиво. Не так, как, наверное, целуют мужчины с опытом. Просто – прижал губы к её губам. Сухие – к мягким. Трещинки на моих – к трещинке на её нижней.
Секунда. Две.
Я отстранился. Стоял по колено в ручье, мокрый, с тканью в одной руке. Внутри – не огонь. Тише. Глубже. Как угли, которые горят без пламени, – красные, тихие, жаркие. И в моих глазах – я знал, чувствовал – было: ужас. И восторг. Одновременно. Я впервые коснулся человека – так, и мир – сдвинулся, и на старом месте – ничего, а на новом – незнакомо.
Она – на меня. Снизу вверх. И её губы – те, которые я только что трогал – приоткрылись. И в глазах – не защита, не ирония. Что-то живое, открытое, мокрое – от брызг или от другого.
Потом – она схватила меня за мокрую ткань, которую я стирал и которая висела в моей руке, – и притянула к себе. И поцеловала. Правильно. Глубоко. Показывая – как.
И я учился. Быстро. Как учился всему – руками, телом, инстинктом. Губы запоминали: вот так – мягко, вот так – сильнее, вот так – медленно. Её дыхание – рядом, горячее на мокрой коже – учило лучше любого слова.
Оторвались. Стояли – по колено в ручье. Мокрые. Тяжело дышали. Между нами – двадцать сантиметров воздуха и мокрая ткань, которую она всё ещё держала за воротник.
– Я не знал, что – так.
Мой голос – хриплый, незнакомый. Не тот ровный, тихий, которым я говорю всегда. Другой. Как будто кто-то снял с горла обруч, который держал тридцать лет.
– Как – так?
– Что от одного касания – как будто дерево с корнем вырвали. И внутри – не пусто. Наоборот.
Она – на меня. Ямочка на левой щеке. И глаза – мокрые.
– Наоборот – это как?
– Полно. Как после молитвы. Когда встаёшь с колен – и мир на месте. И ты – на месте. Только – другой.
– Другой – это хорошо?
– Не знаю. Но – назад не хочу.
Она отпустила ткань. Вышла из ручья. Обулась. Стояла на берегу – мокрая, с травинкой в волосах, – и я стоял в ручье, и вода текла вокруг моих ног, и мне – было жарко. Посреди холодной воды.
Она развернулась. Пошла по тропинке к деревне.
И я стоял и провожал, пока не скрылась за деревьями.
Потом – вниз, на ткань в руке. Мокрую, тяжёлую. И от этой ткани шло – не моё. Её. И от этого «её» – я стоял в ручье, и вода текла, и мне не нужно было ледяной воды в четыре утра, и молитвы не нужно было, и ничего не нужно было – кроме того, чтобы завтра – на тропинке – снова.
Рюкзак. Кроссовки. Обветренные губы. Ямочка.
Завтра.
ГЛАВА 8
ГЛАВА 8.
Идея пришла ночью – в три часа, на скрипучей кровати, под лоскутным одеялом, с губами, которые всё ещё помнили его губы, хотя с ручья прошло двенадцать часов.






