Бумага – пожелтевшая, тонкая. Почерк – не отца Иоанна. Женский. Мелкий, наклонённый, с завитушками на заглавных буквах.
«Отцу Иоанну, настоятелю Свято-Ильинского скита.
Пишет вам Марина Тихонова. Прошу прощения, что беспокою. Я та, которая оставила мальчика у ваших ворот в девяносто четвёртом году. Его зовут Тихон. Я назвала его – в честь святого Тихона Задонского, потому что святой Тихон – покровитель тихих, а мой мальчик – тихий, с рождения, молчал и не плакал.
Мне тогда было двадцать. У меня не было ни денег, ни мужа, ни дома. Я работала на ферме, жила у свекрови, которая не хотела ни меня, ни ребёнка. И я сделала единственное, что могла – отдала туда, где не будет голодно и где не ударят.
Я не прошу прощения – прощение просить поздно. Я прошу – знать. Что он жив. Что он – здоров. Что ему – хорошо.
Если можно – напишите мне. Адрес – на конверте. На обороте.
Марина.»
Я сидел на полу кельи с конвертом в руках. Почерк – мелкий, наклонённый. Чернила – выцветшие, коричневые, как кровь на бинте через сутки. Бумага – тонкая, с загнутыми углами: письмо читали. Не раз. Отец Иоанн – читал, и перечитывал, и сложил обратно в конверт, и положил среди документов, и – не показал мне.
Не показал.
Вера – рядом, с телефоном в руке, фотографировала очередной лист, – и увидела моё лицо. Остановилась.
– Тихон?
Я протянул ей конверт. Она взяла. Прочитала – быстро, как читает документы, и – медленно, как читает – не документы.
– Тихон, это…
– Моя мать.
– Ты знал?
– Знал, что жива. Отец Иоанн – рассказал. Полгода назад. Перед тем, как я уехал в Москву. Имя – Марина. Город – Кострома. Больше – не знал. Но это письмо… он мне его – не показывал.
– Может, берёг.
– Может.
– Здесь – адрес. На обороте. Хочешь – я посмотрю?
Я перевернул конверт. Адрес – карандашом, бледный, почти стёртый. Кострома, улица, дом, квартира. Чернилами – приписка, рукой отца Иоанна: «Проверено. Живёт по тому же адресу. 2019 год.»
Две тысячи девятнадцатый. Семь лет назад. Он – проверил. Нашёл. И – не показал мне.
– Тихон, он – защищал тебя. Ты тогда – не был готов.
– Может.
– А сейчас?
Я на неё. На карие глаза, которые – не оценивали, не сканировали. Ждали. Тот взгляд, которым ждут – не ответа, а решения. И не торопят.
– Не знаю. Не сейчас. Но – скоро.
Она кивнула. Положила конверт обратно в сундук. Бережно, за края, как клала грамоты. Как кладут – важное.
Мы закончили с бумагами к вечеру. Она отправила фотографии юристу – из деревни, с бордюра. Я стоял рядом и держал её за локоть, чтобы не упала с ноги.
– Алексей Сергеевич? Вера Рыжова. Фотографии – отправила. Девятнадцать документов. Грамоты, межевые акты, завещания. Смотрите – и звоните.
Юрист ответил через час. Она – читала на экране, стоя у магазина, и её лицо менялось: ясность. Та, которая бывает, когда знаешь – ты прав.






