Как верёвку, которую держишь так долго, что забыл.
– Отче.
Он подошёл. Положил руку мне на плечо – сухую, лёгкую, с пальцами, которые держали мою ладонь, когда мне было три, и пять, и десять, и четырнадцать, и двадцать. Рука, которая учила: читать, молиться, колоть, печь, терпеть.
– Вырос. Ещё. Каждый раз – вижу и удивляюсь.
– Отче, я – тот же.
– Нет, Тихон. Другой. И это – хорошо. – Он повернулся. – А где – она?
Вера стояла на тропинке – в десяти шагах, с рюкзаком, и я видел: она – нервничала. Не по-деловому – по-человечески. Как нервничают, когда встречают – родителей. Не своих – чужих. Тех, чьё мнение – важно.
– Подойди, девочка.
Она подошла. Вера Рыжова, тридцать четыре года, два развода, своё агентство, девять лет переговоров с застройщиками, – стояла перед шестидесятивосьмилетним монахом в холщовой рубахе и – не знала, куда деть руки.
– Здравствуйте. Я – Вера.
Отец Иоанн – на неё. Долго. Тем же взглядом, которым – на меня: не оценивая, а – читая. Потом:
– Вера – хорошее имя. Редкое, по нынешним временам.
– Мама выбрала. Она – верующая. Была. Давно.
– Вера – не бывает «была». Либо есть – либо спит. Но не уходит.
– Отец Иоанн, я – не верующая.
– Я знаю, девочка. Тихон – мне рассказывал. И знаешь, что я думаю?
– Что?
– Что ты – веришь. Только не знаешь – во что. Ещё не нашла – слово. Когда найдёшь – удивишься. Оно – простое.
Она – на него. На меня. На него снова. И – кивнула. Не потому что согласилась – потому что спорить с отцом Иоанном – всё равно что спорить с дубом: он – не спорит, он – стоит, и ты – рядом, и спор – исчезает сам.
– Отче, документы, – я. – Мы достали из кельи. Вера сфотографировала. Юрист – берётся.
– Знаю. Ты – говорил по телефону. Расскажи остальное. То, чего по телефону – не говорил.
Мы сидели в трапезной – втроём. Хлеб (мой), чай (Нюрин, с листом смородины – Вера принесла). Я рассказывал – про геодезистов, про топор в земле, про Кречетова. Вера – добавляла: юрист, сроки, иск, обеспечительные меры. Отец Иоанн слушал – тем слушанием, которому не учат, а живут: сорок лет исповедей, каждая – как первая.
– Тихон. Ты вогнал топор в землю – не в человека.
– Да.
– И зверь – не вышел.
– Нет.
– Значит – ты знаешь ответ. На тот вопрос, с которым я тебя отпустил.
Я – на него. На глаза – хитрые, тёплые, с сеточкой морщин, которая расходилась, когда он улыбался, а улыбался он – редко и – точно, в нужный момент, как вбивает гвоздь.
– Защитник, отче. Не убийца.
– Знаю. Знал – тогда. Но тебе нужно было узнать самому.
Он повернулся к Вере.
– Девочка. Ты знаешь, что мальчик – без работы? Без денег? Без плана?
– Знаю, отец Иоанн.
– И – не боишься?
– Боюсь. Но – не этого.
– А чего?
– Что – настоящее. Что – не кончится. Что он – не уйдёт. Потому что если не уйдёт – значит, навсегда. А я не умею – навсегда. Два раза пробовала.






