Быстрые, оценивающие. Глаза, которые переводят мир в цифры. Не глаза монахов – спокойные, обращённые внутрь. Её – наружу. Всё время наружу. Будто она ищет что-то снаружи, а заглядывать внутрь не рискует.
После вечерни – келья. Лавка, стол, свеча. «Братья Карамазовы» – третий раз. Открыл. Буквы не складывались. Закрыл.
Лёг.
Не из-за кошмаров – те приходят раз в неделю, и я научился просыпаться тихо, лежать, ждать, пока уйдут. Не из-за вины – она ровная, привычная, как натёртая кожа.
Из-за ткани на табурете. Я не стирал её. Не убрал. То чужое, что осталось на волокнах, – слабое, почти неразличимое, – держалось, как слово, произнесённое тихо, которое звенит в комнате после того, как человек вышел.
Ткань – на табурете. Рука – на лавке. Между ними – двадцать сантиметров воздуха и восемнадцать лет.
Я не протянул руку.
Но и не убрал.
И лежал до рассвета, слушая, как лес дышит за стенами, как ветер ходит в верхушках, как далеко кричит сова. Внизу – тепло, незнакомое. Как первая искра на сухой хвое: ещё не горит, но дымится, и ты знаешь – вспыхнет.
Молитва не гасила.
Впервые за тридцать лет.
Утром – она.
Заметил с крыши: шла от деревни, в тех же кроссовках, с рюкзаком и плоским предметом – планшетом, электронной доской, которой нужен сигнал. Здесь сигнала нет. Она тыкала в экран – энергично и бесполезно.
Спустился. Вытер руки о штаны.
– Доброе утро.
Подняла голову – секунду не узнавала, потом включила деловой режим и выставила планшет вперёд.
– Мне нужно обойти участок. Замерить, сфотографировать. Покажете границы?
– Границы чего?
– Участка. Двести гектаров.
– Я не знаю, что такое «кадастровый номер».
Она замолчала. Запрокинула подбородок – я выше на голову – и от этого движения волосы сдвинулись. Тёмная полоса у корней.
– Серьёзно?
– Я знаю лес. Знаю, где кончается наша земля. Покажу.
Она убрала планшет в рюкзак. Медленно, как человек, оставшийся без привычного инструмента.
– Покажите.
Мы пошли. Я – по тропинке, которую знал с пяти лет, она – следом, и кроссовки скользили на мокрой траве. Раз, другой, третий. Каждый раз – я удерживался, чтобы не подать руку. В ските мы подаём руку оступившемуся – правило, как «благодарю» вместо «спасибо». Но обернуться – значит увидеть её лицо. А от её лица гвозди шли криво.
Межевой камень – старый, вросший в землю, с полустёртой насечкой. Ручей – северная граница, три родника из-под холма, не пересыхает даже в августе. Опушка – поляна, на которую кто-то хотел поставить четыреста домов. Я не знал цифру – узнаю позже. Тогда я знал только, что поляна – красива, и река рядом блестит на солнце, и белые цветы качаются в траве, и кому-то это нужно – сосчитать.
Она ходила, фотографировала, записывала в блокнот. Почерк – мелкий, быстрый, наклонённый. Деловой.






